Чтение онлайн

Военная верхушка — довольно замкнутая каста, их дети, вероятно, тоже считают звезды на погонах родителей, как своих, так и сверстников. А может быть, эта замкнутость получается непроизвольно, естественным путем. Я знал, что Оля бывает в компании маршальских детей — дочки Жукова и сына Василевского. Она, конечно, понимала, что я принадлежу к совершенно иной среде, но великосветский снобизм был ей чужд. Однако для меня слишком большая разница и в материальном и в социальном положении была неприятна, создавала душевный дискомфорт. Оля была очень симпатичной девушкой, нравилась мне, вероятно, и я ей нравился, но ситуация, позднее описанная Довлатовым в повести “Иностранка”, мне совершенно не импонировала. Так и не сложились у нас с Олей длительные отношения.

Не только в сказках перед странствующим героем на дороге возникают развилки: пойдешь направо… пойдешь налево… Жизненный путь, наверное, любого человека

Итак, развитие событий могло бы происходить следующим образом. По окончании института — завод и закалка характера в пролетарской среде, вступление в партию и активная общественная деятельность. Далее рекомендация парторганизации для поступления в Академию Внешторга и учеба. Затем недолгая служба во внешнеторговом объединении в Москве и отбытие в командировку года на три в хорошую европейскую страну — стандартная карьера детей сильных мира сего. Избыток свободного времени у сотрудников наших загранучреждений, наблюдаемый мной во время трехнедельной командировки в ГДР, позволил бы спокойно подготовить диссертацию на тему международной экономики, что-нибудь наукообразное и бесспорное, вроде анализа кризисных явлений при капиталистическом способе производства. Этот путь при поддержке тестя можно было бы пройти годам к тридцати. Дальше снова возникала некая критическая точка: следовало решить, двигаться ли дальше во внешнеторговой иерархии с перспективой сесть в кресло руководителя объединения либо избрать академическую карьеру в приличном институте, обеспечивающую постоянные командировки за рубеж, участие в работе различных международных организаций и консультации важных правительственных инстанций. К этому моменту можно было бы свободно владеть тремя европейскими языками и обзавестись связями, в том числе и с соответствующими спецслужбами, которые позволили бы двигаться дальше вверх уже без помощи тестя.

К середине жизни я подошел бы очень хорошо зарабатывающим, влиятельным лицом. Только это был бы уже не я, а совершенно другой человек.

В юности я не планировал свою жизнь и карьеру на долгие годы вперед. Я, как братья наши меньшие, руководствовался инстинктом. Инстинкт, вероятно наследственный, всегда выводил меня на дорогу, ведущую к максимально возможной независимости в частной жизни, в служебной деятельности и в духовной сфере. Поэтому фантазии на тему приспособления к образу жизни советской номенклатуры мне в голову не приходили.

Впрочем, эти фантазии и не имели бы под собой твердой почвы. Ведь на самом деле выгодный брак мог и не состояться: для Олиного отца не составило бы труда отделаться от нежелательного кандидата в зятья.

Таким образом, этот лирический эпизод остался лишь приятным воспоминанием.

ПРОЩАЙ, БЕСПЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

Между тем пятый курс подвигался к финалу. В январе мы разъезжались по заводам на преддипломную практику. Я и еще несколько однокашников выбрали станкостроительный завод имени Свердлова в Ленинграде. Нам предстояло снимать комнату, так как в Ленинграде общежитие не предоставлялось. Я и Борис с труднопроизносимой фамилией Каценеленбоген поселились в самом центре, в старом доме на Мойке, в огромной коммунальной квартире, где не было ванной и где ветхие старушки едва ли не пушкинских времен дрожали от ужаса, когда я умывался до пояса ледяной водой из крана над кухонной раковиной. В эту зиму неделями стояли неслыханные морозы, далеко за тридцать, в квартире было холодно, а долгое пребывание на улице грозило обморожением.

— Трите нос, он у вас белый, — посоветовал гуманный страж порядка.

Прав был в свое время Маяковский — “моя милиция меня бережет”. Теперь, пожалуй, такой эпизод был бы чистейшим анахронизмом.

В такие морозы тащиться на завод, где практиканты были лишней обузой, хотелось не часто. В Питере и помимо завода было куда пойти. Полтора месяца практики были насыщены театральными впечатлениями. В эти годы Ленинград был поистине культурной столицей страны. Несмотря на пережитую блокаду и периодические вспышки террора, старые ленинградцы и даже еще более старые петербуржцы вымерли не полностью. Театры были полны. В Кировском балете танцевали Сергеев и Дудинская, в спектаклях Товстоногова и Акимова были заняты замечательные актеры, Аркадий Райкин был тогда еще ленинградцем. Мне посчастливилось попасть на концерт Эмиля Гилельса, который только что вернулся из триумфальной поездки в США и был в ореоле своей всемирной славы. Если память не изменяет, он исполнял сонаты Бетховена, после которых зал устроил ему овацию.

Я снова встретился с Галей, которая для меня и других участников наших детских пароходных игр осталась Раввиновой по фамилии отчима. На самом деле ее фамилия была Терентьева, и, выйдя замуж, она ее не сменила. Да, теперь Галя была уже замужней женщиной, матерью трехлетнего сына и специалистом по скандинавским языкам. Она была все так же хороша собой, и сердце мое снова затрепетало. Я стал бывать у нее дома, мы встречались и в городе, я познакомился с ее мужем Леней и хорошо помню испытанный мной отвратительный приступ ревности, когда, полулежа на диване и разговаривая со мной, Леня по-хозяйски оперся локтем на Галино бедро.

Практика кончилась, я вернулся в Москву, мы изредка переписывались, и острота чувства постепенно прошла.

Кое-какие материалы для дипломного проекта я все же на заводе собрал, проект реконструкции литейного цеха завода сделал недели за три и защитил его на отлично. Вспоминая этот проект через годы, когда я неожиданно для себя стал профессиональным проектировщиком, я подумал о том, какая же это была профанация и бессовестная халтура. Видимо, учебный процесс не был ориентирован на выполнение студентами осмысленной, имеющей практическую пользу работы.

Я получил диплом инженера-механика и с волнением ожидал распределения на работу. Хотя из года в год все литейщики-москвичи оставались в Москве, сюрпризы не исключались. На комиссию, у которой, очевидно, были заявки различных ведомств на молодых специалистов, мы вызывались по одному. Мне предложили работу на заводе, где директором был товарищ Оболенский.

— А что это за предприятие, где оно находится? — спросил я.

— Это почтовый ящик, — ответили мне. — Он находится в Москве. Как туда попасть, узнаете в управлении кадров Министерства электротехнической промышленности.

Что ж, Оболенский так Оболенский. Фамилия княжеская, но существенно то, что вотчина находится в Москве.

И я с легким сердцем отправился отдыхать на Кавказ.

Мы приехали в Хосту вдвоем с моим школьным другом Женей Прозоровским. Был июль, горячая пора, пляж походил на лежбище тюленей. Неожиданно сбилась большая компания свежеиспеченных специалистов, вчерашних выпускников различных московских институтов. Все отдыхали дикарями, то есть без санаторных и прочих путевок. По утрам перед пляжем завтракали в кафе бутылкой настоящего, то есть густого и вкусного, не обезжиренного кефира и парой сарделек, которые в те патриархальные времена еще не научились делать из комбинации крахмала с туалетной бумагой. В кафе были столики с мраморной столешницей, что делало особенно увлекательной игру в гоп-доп, поскольку позволяло с грохотом обрушивать на стол руки с прижатой к ладони монетой. Угадавший, под какой ладонью спрятана монета, получал выигрыш. Немного надо было нам тогда для хорошего настроения и безудержного веселья.

Мы были небогаты, но все же изредка по вечерам позволяли себе небольшой кутеж в ресторане “Хоста”, стоявшем в парке над пляжем. В ресторане вечером играл неплохой оркестр, и с его ударником мы часто загорали днем на пляже. Ударник был толстенький и болтливый молодой еврей с волосатой грудью, которого его друзья-лабухи звали Вася. Он также откликался на имя Моня, но постепенно удалось выяснить, что настоящее его имя Миша. Вася-Моня-Миша, которому было лет тридцать, чувствовал себя рядом с нами умудренным годами мэтром и учил нас устраиваться в жизни.