Новые крылья
Шрифт:
А ведь Аполлон непременно что-нибудь придумает! И с Таней нужно поговорить. Она уже не маленькая, деньги я буду присылать. Но что я себя уговариваю? Разве не ясно мне, что невозможно? Ведь дело не только в деньгах, и мама больна, а Таня еще ребенок совсем, к тому же девушка. И Миша… Боже мой! Как хочется ехать и как всё меня не пускает! Вечером сказал М., что хочу поехать проведать своих. Ему на дачу не хотелось (почему он ее невзлюбил?) и он стал придумывать предлоги, чтобы остаться: перевод, переписка. А мне только того и нужно, поехать одному, спокойно переговорить с Таней о деле, может быть, и с Мишиным зятем даже, он человек практический и рассудительный, обязательно что-нибудь посоветует. Так я лежал успокоенный надеждой на то, что все мои мучительные сомнения кто-нибудь разрешит и делал вид, будто слушаю Мишины планы.
7 июня 1910
Странно, что Таня о нем подумала. Странно, что я не подумал о нем раньше. После смерти отца мы с дядей Витей почти не виделись. Но удобно ли будет обратиться к нему? В сущности, что такого я прошу, всего лишь навещать моих, чтобы они не оставались совершенно одни. Деньги я буду пересылать. Все же, он брат отца, пусть и сводный. Да, пожалуй, Таня права и к дяде Вите зайти не помешает. Мама, хоть и плачет в три ручья, но тоже уверяет, что поездка пойдет мне на пользу, что нельзя упускать такой случай и что они с Танюшей прекрасно справятся. Таня заявила, что и так собиралась кроме медицинских курсов пойти работать сиделкой. Но мне эта затея не по вкусу. Что же, Таня будет работать, а мама совсем заброшена? Мы все много спорили, каждый являл чудеса самоотречения и всё это для того, чтобы мне непременно ехать. Остался у них ночевать. К Мишиным на дачу не заходил, Таня тоже к ним не пошла, хотя обычно бывает у Сережи чуть не каждый день. – «Какой ты счастливый, что едешь! И как бы я хотела поехать с тобой». О! Если бы я мог взять всех! И ее и Демианова и маму. Но я не Вольтер и свиту позволить себе не могу. На счет же дяди Вити, Таня права, нужно обязательно к нему обратиться.
8 июня 1910 года (вторник)
Прямо от Вольтера, не заходя проведать Мишу, отправился на Александровскую к дяде Вите. Тетя Юля, увидев меня, даже всплакнула. Поила чаем, упрекала, что мы их совсем забыли. Вот странно, от них ведь тоже все это время почти никаких не было вестей, но я уж промолчал об этом. Дядя Витя поначалу был не очень мне рад, или с непривычки что ли, дичился, все же, я уже не тот гимназист, которым он меня помнит. Но потом, разговорившись, и еще наливочки тети Юлиной выпив, повеселел, и даже растрогался, вспоминая отца. Они слышали, что гимназию я бросил, это их же родственники устраивали меня в театр. Мой теперешний отъезд за границу очень их удивил, я бы даже сказал, обескуражил. Но, оправившись от изумления, тетя Юля стала заверять, что мои не останутся без присмотра, что она будет бывать у них, если нужно, ежедневно, что дядя Витя сделает для Тани всё, что они попросят своего доктора заходить к маме. Дядя Витя на все это молча и довольно сдержанно кивал, но не возражал, однако. В конце концов, встреча с родственниками, тети Юлина восторженность и дяди Витина сдержанность, создала у меня впечатление, что большие надежды возлагать на них не нужно, но в случае крайней нужды мама и Таня вовсе без поддержки не останутся. Теперь, когда за своих я более или менее успокоился, сердце снова защемило при мысли о Демианове.
Милый мой писатель дома. Тихонечко работает. Ничего не подозревает.
Дома в нашем кабинете
Так уютно лампа светит.
Над столом худые плечи.
Тихо-тихо. Это вечер.
Ты пиши, а я молчу,
Я мешаться не хочу.
Я о чем-нибудь мечтаю,
Или твой роман читаю,
Жду, пока ты обернешься
От стола и улыбнешься.
Пиджаки и лампу прочь.
Значит, наступила ночь.
Смех и шепот до утра,
Наша нежная игра,
Руки, губы – все сплелось
Еле-еле улеглось.
Птичка за окном поет –
Это утро настает.
Вместе кофе или чай.
Что приснилось? Отвечай.
Словно не видались год,
Разговоров полный рот.
День. До вечера опять
Нужно каждому бежать.
Но, вернувшись, в кабинете
Вижу, снова лампа светит.
Снова тонкое плечо
Ночью будет горячо.
Наше милое житье –
Утешение мое.
И боюсь себе представить,
Как смогу тебя оставить?
9 июня 1910 года (среда)
Ах, как хорошо, что Миши не было дома, он ходил стричься и бриться. А к нам приходила тетя Юля. Она-то решила сделать маме визит, т.к. во время моего посещения настроилась по отношению ко всем нам добро и покровительственно. А тут такой конфуз – она приходит, а наши на даче. Да еще я не стал разъяснять, что всего лишь скромный уголок для них снимаю и тетя Юля очень удивлялась. Сами-то они еще месяц будут в городе из-за дяди
Витиных дел. Очень хорошо, что она Мишу не застала. Не потому, что я его стесняюсь, скорее наоборот, тетя Юля столько бы всего при нем наболтала, и откладываемое мной объяснение сделалось бы не просто неизбежным, а приобрело самые нежелательные формы. Тетя Юля рассматривала тетради Демианова. Я, насколько мог, препятствовал ей в этом. Наверное, она подумала, что это мои, хотя вряд ли поняла хоть что-то. Я обещал еще к ним зайти. Кое-как выпроводил, делая вид, что должен идти. Вообще-то мне и вправду нужно было идти к Вольтеру, но, надеюсь, тетя Юля, все же, не подумала, что я именно выпроваживаю ее. И еще остается надеяться, что после такого визита она не остынет в своем желании покровительствовать маме и Тане. И как повезло в том, что Миши не было дома!А.Г. чувствует себя лучше. Я спросил у него совета, как мне быть с Мишей. Он, как и Сергей, предложил сам ему все сказать. Я, конечно, отказался. Что мне проку, если Аполлон объявит Мише о моем отъезде. Вот, если бы он и его пригласил. Но просить об этом Аполлона я не решусь, а сам он что-то не догадывается. Хотя мог бы. Если бы он был влюблен в меня и хотел от Миши увезти, тогда другое дело. Но я для него нечто среднее между воспитанником и слугой, как Лиза у старой графини из «Пиковой дамы». А Миша ему, все же, хороший старый друг. Почему бы не пригласить его? Или мне не стесняться, да намекнуть Вольтеру? Вдруг получится? Но я робею.
РАЗве могу я теперь веселиться?
ЛУКАво таиться от тебя пришлось.
ЛЮдям чужим ходил открыться,
БОльше сил ни на что не нашлось.
ВЬется на лбу непослушный локон.
БОюсь подойти и убрать на висок.
ЛЬется на стол мягкий свет из окон.
ОТъезда наступит когда-нибудь срок.
ЧАсто тревожное сердце колотит.
Язнаю, что ты всех милее и ближе.
НИкто не утешит ни духа ни плоти,
Если тебя никогда не увижу.
10 июня 1910 года (четверг)
Мне нравятся акростихи, но иногда они похожи у меня на Танино детское вышивание – спереди красивый цветок, а сзади нитки кое-как напутаны. Но все равно мне нравится их писать, больше, чем просто стихи, они похожи на рукоделие – придумать рисунок и петли заделать, вот только аккуратно заделывать петли иногда не хватает сноровки.
Были с Мишей на колокольне у П. Там, как всегда, большое собрание. В наше время революций, обществ и кружков только выйди из дома, да что там, и из дома не нужно выходить, чтобы примкнуть к каким-нибудь истам. И что примечательно, слишком уж многие примыкать не хотят, а желают непременно создать свое общество и чтобы уж к ним присоединялись. Вот и на Колокольне теперь тоже задумывается очередное литературное общество. И Миша принимает живейшее участие, он один из основателей. Я не одобряю этого. Впрочем, прошу прощения, кто я такой, чтобы не одобрять его, но мне неприятна эта суета и несимпатична. Я понимаю, все его ровесники уже литературные патриархи и каждый провозгласил свое направление в поэзии, чуть ли не свою школу. Он тоже должен что-нибудь такое объявить. Он тоже думает, ищет формы и лелеет свою идею. Только при чем тут Петров? Зачем обязательно с ним связываться? Разве они единомышленники? Миша ни на кого не похож. Он единственный, уникальное явление. Может ему бы даже больше пошло оставаться в стороне. Зачем ему сбиваться в кучу с людьми не понимающими, не чувствующими его? Но я молчу, не мешаю. Отчасти потому, что вмешиваться бесполезно, отчасти, потому, что понимаю, эта суета с обществом создает ощущение полноты жизни, бодрит и молодит его. Он так увлекся составлением устава. И раздражается, видя, что я почти безучастен к их новой затее.
У Петрова один человек, я, к сожалению, не запомнил его фамилии, что-то на Т, кажется, очень весело рассказывал библейские истории, при этом поясняя всё живо и довольно остроумно. Среди них была одна, которой я почему-то не помнил, и даже не поверил, что в самом деле так всё написано, думал он присочиняет, но, придя домой, специально нашел это место и убедился. Действительно, всё как говорил этот Т. А рассказывал он про любовь Давида и сына царя Саула Ионафана. Странно, что я совсем не помнил этой истории. Должны же мы были учить в гимназии. И как учитель Закона Божия объяснял, не помню, должен же был он что-то говорить об этом. Неужели пропустил?