Новая Россия в постели
Шрифт:
Мама моя родная! Время полдвенадцатого, свидание пропустила, с академиком не поговорила, приезжаю в общежитие и реву: «Лера, все, я падшая женщина! Вот Мартин, американец, аристократ, из Гарварда — сразу мне постель предлагал!» Она говорит: «Я же тебя предупреждала надеть новые колготки!»
И все — больше я ни с Мартином, ни с Савельевым в том году не виделась. Я уехала домой. От позора.
А дома у меня работа — не бей лежачего. Три лекции в неделю. Скучно. Прихожу к ректору нашего института, а он говорит: «Ну что? Завалила экзамены в аспирантуру?» Я говорю: «Не завалила, а перенесла на лето». Он говорит: «Я бы на месте твоего мужа ни в какую Москву тебя не пустил. Можно и у нас аспирантуру кончать». Я говорю: «Сейчас! Уж если учиться, то в Москве!» Он говорит: «Ты, конечно, выучишься там, но чему?» Я говорю: «Поеду в мае. Снова». И вот я опять приезжаю в Москву, а время — май. Ну, чем может юная женщина заниматься в мае в Москве? Я, помню, сидела в библиотеках с восьми до четырех, а потом просто шла на улицу. Я утонула в Москве. Сейчас я уже не вижу Москву такой, какой я ее тогда видела. А тогда я жила в общежитии около Новодевичьего монастыря — потрясающее место! Парк, пруд, лебеди. И я в таком состоянии — мне не нужно ни спать, ни есть. Я была неподотчетна никому. Я могла вернуться домой, могла не вернуться. И так я жила — ярко, безумно. К экзаменам готовилась, но не к Савельеву, конечно, а уже к другому академику, к Загоряеву. Который сказал, что я могу не волноваться насчет экзаменов, потому что с моими рефератами и публикациями это будет формальностью. Ну, я и закружилась в Москве! У меня была куча приключений. Домой я возвращалась в два ночи, в полчетвертого утра. Уменя была безумная любовь с одним молодым человеком весьма высокого ранга. У него на меня были серьезные планы И тут я встречаю Савельева. Он говорит: «Я прошу прощения за происшедшее. Мне очень не хочется, чтобы это повлияло на твою биографию, потому что Загоряев — это не для тебя. Это сухая философия и схоластика, а ты человек живой, острый и яркий, ты нужна детской психологии». А нужно знать Павла Савельева, чтобы понять ситуацию: он светило в детской психологии, он убеждает безумно! Филигранно! Отточенно!
И вот Савельев за ночь пишет официальное письмо на имя ректора моего института в Подгорске, что я такая безумно одаренная девочка и невозможно меня потерять для детской психологии. Плюс он пишет личное письмо моей завкафедрой, которая оказалась его ученицей, и личное письмо проректору. Он сидел и сутки писал эти письма! Просто послания какие-то. Я, счастливая, приезжаю в Подгорск, в свой вуз. Это все еще май. Все цветет, я цвету, несу эти письма. И мне первой за всю историю института дают годичную командировку в Москву. Езжай, раз тебя даже министр так ценит! То есть это был бы год моей полной лафы. Мне платили бы зарплату за неработу. Мне платили бы за комнату в общежитии и какие-то пособия. Я могла с первого сентября жить в Москве, ничего не делать и еще деньги получать! Я была счастливая, солнечная. И Савельев меня ждал, и еще кое-кто.
Но в это время у нас с мужем чувства открылись. Это было до девочки Тани, ее еще не было на горизонте, она, наверно, еще в пятый класс ходила. А у нас с Игорем секс — бесподобный. Он бросил всех своих баб, он жил только со мной, а я жила только с ним — такое вот наваждение! И в сентябре, вместо того чтобы ехать в Москву, я говорю своему ректору, что никуда не еду. Он мне говорит: «Дура, что ж ты делаешь! Я же министру обещал послать тебя в командировку!» Я говорю: «Знаете, у меня есть подруга детства, Люда, которая могла бы поехать вместо меня. Она тоже наш институт окончила, в этом году как раз. Нужно просто поменять фамилии в документах и все». Он говорит: «А как же Савельев?» Я говорю: «А мне что до него? Я мужа люблю и с мужем останусь! Вы же сами говорили…» Короче, я его уболтала, но с работы меня уволили. Потому что моя завкафедрой мне этого не простила. Она говорит: «Знаешь что, дорогая, такие вещи просто так не проходят! Савельев тебе не мальчик. Если я оставлю тебя на кафедре, я с Савельевым больше никогда не увижусь, а он мой учитель». Это был сентябрь. Люда — та самая, которая в детстве рыбий жир пила, — уехала в Москву, а меня уволили с работы, я сидела дома и думала: плевать! Не буду работать и не буду. Ребенка рожу. Две недели не работаю, три, сижу. Мужа вижу раз в неделю. У них сборы, слеты, полевые учения и атомные тревоги. Плюс футбол три раза в неделю. Я сижу одна. В военном городке шесть домов. Общая кухня. У нас комната в бывшей казарме, переделанной под квартиры. За окном забор и колючая проволока, даже в лес не пойдешь без пропуска. И это — после Москвы! Думаю: Боже мой! Ну почитала, ну побегала, на кухне женщины: мой такой-сякой, не принес деньги, пьет. А у меня этих проблем не было никогда. У меня муж не пьет и не курит. А если силен по части девушек, то это наша частная жизнь, я это никогда на кухне обсуждать не буду. Я вообще терпеть не могу, когда мужчин обзывают. Если женщина сама унижает мужчину до плевка на тротуаре, а потом требует, чтобы он был мужчиной, откуда этому взяться? Я думаю: если ты хочешь, чтобы он был у тебя под каблуком, ты можешь это сделать. Но потом не требуй от него мужества ни в постели, ни в жизни. Не может быть, чтобы он был, как воск, в отношении финансов и других женщин, но как сталь в отношении секса и всего остального. И вот я сижу две недели, ни в какие кухонные дискуссии не включаюсь. Мама звонит: «Алена, как ты?» Мама, говорю, знаешь, что-то мне плоховато. Она говорит: давай возвращайся в Подгорск, будем на работу устраиваться. Кстати, тебе какой-то иностранец из Москвы названивает…
Я приезжаю к маме, прихожу в свой вуз на кафедру психологии, думаю — время прошло, авось примут. А меня не берут. Тут я испугалась безумно. Возвращаюсь к мужу — его нет, опять дома не ночевал. Пошли ссоры, я говорю: «Вот уеду в Москву, Мартин мою маму обзвонил уже всю!» А Игорь: «Мне даже в сжатых кулаках не удержать тебя никак, и значит — улетай!» И это стало лейтмотивом наших отношений. Он просто развел руки, и я улетела.
И снова — Москва. Я жила у Люды, которая поехала в командировку вместо меня. У нее были деньги, она снимала квартиру, мы с ней спали на одной койке, как в детстве. Потом я внаглую пришла в институт Савельева и заявила: поступаю к вам в аспирантуру, у вас все мои документы, дайте мне программу подготовки к экзаменам. Мне говорят: идите к ректору, к Шошину. Иду, а там, конечно, Савельев. Но он на меня не смотрит и даже на «здрасти» не отвечает.
Ректор ему говорит: «Паша, ну что? Человек из Подгорска приехал. Она и так год потеряла. Решай». А Савельев молчит, чей-то реферат читает. Ректор ему снова: «Между прочим, она из-за тебя от Загоряева ушла…» Тут Савельев сломался. «Хорошо, — буркнул. — Пусть поступает. Экстерном». То есть простил меня и даже экзамены — не в июне на следующий год, а через неделю — экстерном.
Это было бешеное время. Во-первых, потому что экзамены. А второе: Мартин. Он уже работает в какой-то американской гуманитарной миссии, он уже снял себе двухкомнатную квартиру, он уже занимается теннисом, он уже похудел и даже его запах куда-то исчез. И он меня атакует, как влюбленный школьник, — каждый день звонки, цветы, он не стеснялся даже моей маме звонить и по телефону восхищаться мной. И в институте Савельев постоянно спрашивает: «Ну что? Как у вас с моим другом, с Мартином?» То есть он как бы уступил меня своему другу, а сам уже в какую-то другую влюбился, у него это запросто. Но мне этот Мартин не нравился, хотя я понимаю, что Савельев меня просто принуждает жить с ним. А у моей подруги Люды два телефонных аппарата, по одному в каждой комнате, и однажды — это у них было так задумано, а я просто не знала их игры — однажды очередной звонок, я беру трубку, а Люда берет вторую трубку и опережает меня, говорит «Алло». И Савельев ей с ходу: «Люда, я не понимаю, твоя подруга — она фригидная, что ли? Или ее провинциальность добила?» А Люда говорит: «Ну, мы с ней вообще подгорские. А что, это заметно?» Он: «Ну, по тебе не заметно. Ты культурный человек, воспитанный. Но по Алене этого не скажешь, смотри, как она себя с Мартином ведет. Мне за отечество, за Россию стыдно. Я же не говорю, чтоб она с ним спала. Но в театр или в ресторан она с ним может сходить? Или у нее и на это культуры не хватает?» Я сижу — щеки пунцовые, унижение полное! И тут звонит Мартин, буквально через полчаса: «Алена, я хотел бы пойти с тобой в индийский ресторан. Как ты на это?» Я говорю: да, я пойду. Он своим ушам не верит: «Что?» И мы пошли в индийский ресторан. Причем он туда приглашает Савельева и еще каких-то их общих друзей, то есть такая светская компания, все умные, веселые, и все после ресторана идут к Мартину в гости. И я иду, я все еще не понимаю что это подстроено. Сидим, общаемся, музыку слушаем, какое-то вино, которое я не пью, потому что я вообще не пью совершенно. И вдруг Савельев говорит: «Все, уходим, ребята!» И пока я надевала туфли, они раз — и уже ушли. А время — час ночи, метро закрывается. И до меня наконец доходит, что меня тут забыли нарочно, меня тут на ночь оставили.
Я в одной туфле как была в коридоре, так и осталась. Сижу и вижу этого Мартина, его дурацкую рожу. И понимаю, что нет — не мой. Я не могу. И я сразу заявляю, что, прости меня, конечно, но я сплю отдельно, в другой комнате. Или я сейчас ухожу. Он говорит: «Что ж, как прикажешь». И стелит мне постель в другой комнате. Я ложусь. Спать не хочется. Я скучаю. Он где-то там ходит. Потом пришел и стал меня трогать. И я вижу, что мне вроде ничего, даже приятно. Тут он лег ко мне в постель, мы с ним пообнимались. И я опять понимаю, что мне неплохо. Но заниматься любовью я не хотела. А он разозлился, поскольку действительно, сколько ж можно? Он мне сказал, наверно, первый раз за свои полтора года в России: «Да пошла ты!» Потому что он все-таки после гарвардской аспирантуры, он матом никогда не ругался. Сказал и ушел. Я лежу и думаю: черт побери, какая я сволочь! Ведь все понятно было. Зачем я на ресторан согласилась? Зачем осталась тут ночевать? Зачем нужно было с ним обниматься? Он не из тех, кто будет насиловать, он из гуманитарной миссии, они сюда приехали приобщать нас к цивилизации. Я лежала и понимала, что я не права и несправедлива. А для меня несправедливость — тяжкий грех. Все что угодно, только не это. И раз я этот грех совершила, я должна его замолить. И я встала и пошла к нему.
Но это оказалось ужасней, чем я могла себе представить. Я не могу сказать, что я какая-то особо опытная. Хотя кое-что я уже в жизни видела, а чего не знаю — могу приспособиться, научиться. Тут, однако, дело было не в этом. А в том, во-первых, что у него этот аппарат не просто очень большой, а огромный. А во-вторых, поскольку я не была в него влюблена и не умирала от сексуальной жажды, он все не мог меня возбудить. Он был неловок, неточен, медлителен, делал все неправильно — не там меня трогал, не так, как нужно. Да еще таким здоровым членом — мне стало просто больно, я стала от него отползать, а там — стена. Он меня в эту стену вжимает, и я понимаю, что — все, край,
дальше отползти невозможно. Нужно как-то расслабиться, иначе умру! Боже мой, думаю, зачем я это все затеяла? Какая Россия? Какое отечество? При чем тут? Я зажмурилась, думаю: ладно, Бога ради, пусть будет, как будет. И только расслабилась, впустила его и начала привыкать к происходящему — он уже закончил! О, как хорошо, думаю, слава Богу! Я сразу отвернулась и попыталась уснуть. Но только я закрыла глаза, он снова был готов. И это продолжалось до утра: только я была готова к нему приспособиться, он уже иссякал. Только я успевала остыть — он был снова готов. Я уже ничего не понимала и не помнила — сколько раз это было? Пять, восемь, десять? Я не спала всю ночь, а утром — его безумно счастливые глаза. Но мне это до лампочки, мне было ужасно больно. Как в том анекдоте, помните? Приходит мужчина в публичный дом, говорит: мне нужна женщина. Ему говорят: выбирайте. Он выбирает, уходит с ней в спальню. Через пять минут она выбегает, кричит: «Кошмар! Кошмар!» Мадам говорит: «Боже мой, мое заведение не может потерять репутацию!» И посылает к нему более опытную девушку. Но через пять минут и та выбегает с криком: «Кошмар! Кошмар!» Мадам понимает, что все — либо она закроет амбразуру своим собственным телом, либо она теряет и клиента, и репутацию своего заведения. Она готовится, вспоминает свой прошлый опыт и идет к нему. Проходит полчаса, час, два. Наконец она выходит из комнаты, поправляя взлохмаченную прическу, и говорит: «Кошмар, конечно, но не „кошмар! кошмар!“.Так и тут. Это не было «кошмар, кошмар!», но и ничего хорошего не получилось. Я стала его избегать, сбежала к подруге на дачу. Он меня разыскивал, обзвонил Люду, маму. Но экзамены на носу, я возвращаюсь в Москву, и тут Савельев объявляет, что семинар в квартире Мартина, все аспирантки должны быть там. И я иду туда, как на Голгофу — я понимаю, что это снова для меня ловушка, что это цена моей аспирантуры. Но какой у меня выход? Или назад в Подгорск и военный городок, за колючую проволоку, или вперед — к Мартину в постель и в аспирантуру. Все, третьего не дано. И вот я прихожу, а он приготовил ужин и даже не приготовил, а привез из какого-то ресторана. А я и ложки в рот не взяла. Помню, когда все ушли, он умолял меня съесть хоть кусочек. Но меня так тошнило от мысли о предстоящей постели что я не могла есть. И я говорила себе: детка, в доме врага ни кусочка! Я сидела, а он меня и так и сяк: почему плохое настроение? Я говорю: у подруги умерла сестра. Экзамены. Но он меня уломал, умолил и как-то уложил в койку. Может быть, его акцент ему помогал, может быть — то, что он не тащил меня в кровать физически, а только просил. Я говорю: «А почему у тебя раньше был такой запах ужасный? Куда он делся?» Он говорит: «А это я тогда у Савельева жил и каким-то вашим русским порошком джинсы постирал, они так пахли — пришлось выкинуть». Короче, снова были бессонные ночи, мы вообще не спали. Потому что это было нескончаемо — секс, его потенция неиссякаемая и мои экзамены. Это просто одно перетекало в другое. Мне было дико больно, я не могла ни уснуть, ни проснуться, ни отдохнуть, ни выспаться. Я похудела вдвое, просто высохла, мне нечего было даже надеть. Я стала бледная, квелая, никакая. Мартин говорит: «Не бойся, Савельев мой друг, с экзаменами все будет о'кей». Но мне уже было без разницы, поступлю я в аспирантуру или не поступлю. И вот последний экзамен, комиссия из пяти светил, все академики. И мне достался детский вопрос, который я знала и без савельевской помощи. И когда я стала рассказывать о теориях игровой деятельности и сыпать цитатами из классиков, потому что память у меня тогда была первоклассная, Савельев вдруг говорит: «Да Бог с ними, с классиками! Давай плюнем на них и поговорим своими словами». И дальше началось. Им не важно было, знаю я психологию или не знаю. Им важно было узнать, как я думаю и вообще думаю ли я. А у меня сил никаких не то что думать — я с трудом на стуле сижу. И тут я делаю совершенно гениальный ход. Я чувствую, что для них этот экзамен — бред сивой кобылы. Им скучно, неинтересно, им хочется поговорить. И я вижу, что насчет этой игровой деятельности они сами мало что знают, и я вдруг спрашиваю: «А как вам кажется, игра это деятельность или процесс?» И тут произошла потрясающая штука. Они развернулись друг к другу и стали спорить и обсуждать именно то, о чем они меня сами спрашивали. А я умею очень хорошо слушать. Это большое достоинство в теперешнем мире. Я сидела, кивала головой и говорила: да… вы правы… я тоже так считаю. И поскольку я таким образом как бы включалась в их разговор, у них было ощущение, что я вместе с ними решила эту проблему. Они ставят мне «пять» и поздравляют с зачислением в аспирантуру. Я вышла, шатаясь, и пошла спать. Но не могла уснуть — перевозбуждение. Когда неделю не спишь или спишь по два часа, начинаешь чувствовать, что сходишь с ума. К тому же мне нужно было купить телевизор, я маме обещала: сдам экзамены и куплю тебе импортный телевизор. Но он тяжелый, двадцать кило — как я его довезу? Сначала — домой, потом — на поезд. Кто мне поможет? Тут я поняла, что этого для меня никто, кроме Мартина, не сделает. Я думаю: пусть ты американец, пусть ты с гарвардским «пи-эйч-ди», но в конце концов я с тобой десять ночей спала, могу я использовать тебя, как рабочую силу? И мы с ним поехали за телевизором. Приехали на ВДНХ, в магазин, и обнаружили, что ни он, ни я никогда на ВДНХ не были. Стали там ходить, гулять. И я вдруг открыла, что он вовсе не такой противный, как я его в постели воспринимала. Он в своей миссии взял выходной день специально, чтобы помочь мне купить телевизор. Он, оказывается, разбирается в технике. И очень здорово разговаривает с продавцами. И достаточно обаятельный, респектабельный. То есть думаю, есть в нем, наверно, и какие-то хорошие черты. Не надо его уж так ненавидеть. В конце концов не его вина, что природа его так наградила.
Короче, в ту ночь я впервые отнеслась к нему в постели как-то иначе. И тут он расплакался и сказал, что ему уже тридцать лет, а я у него только третья женщина. Причем первая была в Казани, его учительница русского языка, намного старше его и вообще его изнасиловала. Вторая — просто уличная девка, с которой у него ничего не вышло. А потом он два года стажировался в Японии, там он вообще ни с кем не спал. И что у него комплекс по поводу его неумелости, он это с Савельевым не раз обсуждал…
И я вдруг поняла, что я перед ним виновата. Я его считала монстром и сексуальным маньяком, я себе клялась, что поступлю в аспирантуру и к нему на пушечный выстрел не подойду. А оказалось — он просто мальчик, девственник. Я встала с постели и говорю: знаешь что, дорогой, я хочу есть! То есть первый раз за две недели у меня аппетит появился. И мы с ним посреди ночи ели какие-то дурацкие макароны, которые он приготовил — кстати, безумно вкусно и с какими-то зелеными маслинами, я их нажимала, они брызгали в воздух, выстреливали, он не мог их поймать. Потом он дал мне нож с вилкой, а я перепутала, в какой руке что держать, и взяла нож в левую, а вилку в правую. А он так филигранно снял мою неловкость, сказал: и так можно. И сам взял нож в левую, а вилку в правую. Тут я к нему вообще прониклась, мне нравятся аристократы. Я увидела, что у него классный юмор, что он ко мне просто потрясающе относится. И почувствовала, что тяжесть ушла, что я могу с ним быть, спать, научить его заниматься любовью. То была наша первая более-менее сносная ночь, когда я вдруг выспалась, и мы нормально позавтракали, стали собираться на вокзал. При этом я не ожидала ничего особенного, а тут вижу, что он сам обо всем позаботился — цветы, фрукты, чемодан мне складывает. И смотрит на меня такими глазами… Я думаю: «Нет, что-то в нем все-таки есть, черт подери! Не такая уж он сволочь».
И мы с ним поехали на вокзал, к моему поезду, помню, нам носильщики везли телевизор и мои чемоданы, а я вдруг сама взяла его за руку. Как в каком-то фильме: мы шли-шли отдельно, и вдруг раз — я ощутила, что хочу взять его за руку. А это мы с ним уже спали две недели! И тут я опять увидела его слезы. Он плакал второй раз за сутки. Он говорит: не уезжай! Поезд тронулся, он стоит на перроне, я смотрю на него сверху и думаю: нет, что-то в нем все-таки есть. Не зря были две недели этой муки и боли.
Я вас не утомила, Николай Николаевич? Длинные романы интересны, когда в них какие-то фабулы закрученные, драки, убийства, преступления. А тут сплошная «Эммануэль» из Подгорска! С тем переспала, с этим, и уже пятая кассета кончается! А я, между прочим, еще не про всех рассказываю, я какие-то однодневные романы пропускаю, у меня на них просто времени нет — мне бы к утру до первого аборта добраться. Потому что пора же, какая женщина до двадцати трех доживет и не залетит ни разу?
Итак, я вернулась в Подгорск, в военный городок, к мужу. Я приехала к нему такая летящая, счастливая. Я на пятерки сдала все экзамены и хотела, чтобы он порадовался. А он вдруг отреагировал на мое поступление каким-то безумным скандалом. И мне стало его жаль, я поняла, что это у него комплекс провинциала, это ревность к моей московской жизни. А когда мы с ним сильно ругались, то мирились на том, что занимались любовью. И в моей жизни было всего два человека, которым я могла позволить делать все что угодно, зная, что эти мужчины меня берегут и не сделают мне неприятностей и роковых последствий. Первый был мой муж. При этом он наверняка знал, что тот день был опасный, я ему об этом сказала. И вот мы с ним замиряемся в постели, все замечательно, секс фантастический, и вдруг я чувствую эдакую стальную хватку его пальцев за мои ягодицы и ощущаю, что он кончил в меня, просто выстрелил в меня своей спермой! И вижу его блаженное выражение лица, и вдруг понимаю, что уже не ощущаю любимого человека. Его потные руки, цепко держащие меня за задницу, — да. Что я сижу на полу, на ковре, который не пылесосили две недели, пока я была в Москве, — тоже. А что это мой муж, которого я, единственного, всегда любила и люблю, — уже нет. В одну секунду, в этот момент у меня все перевернулось! Я увидела простую гарнизонную и нагло улыбающуюся рожу. Он стал не то что некрасивым, он стал безобразным. Я его просто возненавидела. И я сидела, и за эту пару секунд у меня перед глазами пролетела вся моя будущая жизнь — теперь, с ребенком, я буду жить здесь, в этом военном городке, в котором у мужа восемь любовниц или еще больше, но восемь я знаю лично. И я поднялась и стала собираться. А он мне говорит, что вот наконец-то я буду его женщиной, наконец я никуда от него не денусь, а рожу его ребенка. А я сказала: «Нет, не дождешься, я лучше сделаю аборт, чем рожу такую скотину, как ты». Тут он закатил мне дикую истерику. Что я вообще не женщина, а вамп. Что я просто ведьма, потаскуха, стерва. Я впервые видела своего мужа в таком состоянии. Он бегал по комнате и орал, что я садистка, что все мои слова о любви к нему были ложь и неправда, раз я так ненавижу часть его плоти в моем чреве. Это была дикая истерика. Я запахнула халат и убежала. И я помню себя стоящей на дороге и ревущей. А мимо меня машины на бешеной скорости проезжают. А у меня халат все распахивается, и на мне нет даже нижнего белья. Помню, я была в таких парусиновых туфельках, халат развевается, я его одной рукой держу, другой слезы вытираю и понимаю, что у меня нет денег. Правда, ехать близко — до Подгорска двадцать минут. И я с кем-то доехала, прибежала к маме и впервые сказала ей, что мне очень плохо. Такое было состояние. Правда, все закончилось хорошо, аборта не было. Не то сказалась перемена климата, не то нервы, не то еще что-то. Но вот ощущение распахнутого платья до сих пор у меня осталось.