Нора Баржес
Шрифт:
Галина Степановна пила. Неделю назад у нее был день рождения и по его поводу к ней явились все семидесятилетние подружки-фифы и подружки-фафы былых времен. Они созвонились и решили на этот раз обязательно навестить Галочку, уложили продольно перманент, нацепили брошки с камеями, надели кто горошек, кто рюшечку тридцатилетней давности, напекли с помощью домработниц или самостоятельно шарлоток с покупными навощенными яблоками и пришли, аккуратно разложив по конвертикам свои денежные подарки. Пришли и те, кто ушел, от инсульта, от рака, от позапрошлогодней жары, от пневмонии, которая, как сирень, расцвела во многих дворах.
Расселись, расвспоминались. Наглотались
Галина Степановна пила от их прихода, пила от их ухода, пила оттого, что умер сосед снизу – прекрасный летчик-испытатель, инженер советского счастья и коммунистической мечты. Кто будет следующий, все время спрашивала себя Галина Степановна, ведь безносая никогда не приходит за кем-то одним. Так неужели я? Наверняка я! Она на мгновение, на какой-то короткий денек, прервала свое питие после столкновения с Норой – такая она стала черная и сухая, что просто страх!
Чур меня! – зачем-то перекрестилась дочка известного поэта-песенника. – Не приведи господь родиться еврейкой!
Павел пил покой и систематизировал жизнь. Он выводил формулу твердого стояния на ногах, уверенной бойцовской позы, в которой Норе уже не было места. Он, сорвавшись с ее крючка, благодаря Риточке не в последнюю очередь, воспарил в ощущении жизни, бережными, но уверенными движениями, кирпичик за кирпичиком, выкладывал крепость душевного благополучия, в которой уже не будет ни визга, ни бессильной зависимости, ни унижения от постоянного поражения в бою с любимой женщиной.
Он патронировал обезумевшего Майкла. Он посылал небольшие деньги его первой жене и дочери, не только из роскоши великодушия, но и из расчета при надобности использовать это судах против своего теперь уже почти бывшего партнера. Он с любопытством естествоиспытателя читал его спутанные письма, в которых тот излагал концепции бытия вперемежку с впечатлениями от странствий. Кстати, Роттердамский профессор оказался тем еще проходимцем, он популяризировал свои открытия смысла человеческого существования, написал пару бестселлеров и переселился на новую виллу, окружив себя малолетками обоих полов.
Как женщина выбирает себе партнера для продолжения рода? – вопрошал он с обложек книг. – Иррационально, – тут же отвечал он себе. Что это доказывает? А что продолжение рода не ее ума дело! Это дело тех, кто ставит эксперимент!
Или:
Как люди влюбляются друг в друга? Неизвестно! Как перестают любить? Тоже неизвестно! Это означает, что этот процесс управляется не ими. А теми, кто знает ответы на эти вопросы.
Майкл был его учеником. Майкл сделался его апостолом. Как, почему? Может быть, и это известно тем, кто ставит эксперимент? Вот он в третьем классе итальянского поезда в китайских полотняных брюках со стопкой книг профессора, вот он в Китае в итальянских полотняных брюках со стопкой книг профессора. Брюки и города меняются, а стопка книг остается – о чем это свидетельствует? Майкл знает ответ: он всегда в движении, а это означает, что жизнь несется ему навстречу, и смерть никогда не догонит его.
Риточка писает. У нее какая-то мелкая хворь, и Павел трогательно прислал ей какие-то милые таблеточки от этого. Риточка все время озабочена, ей нужно успеть и дело сделать, и сбегать пописать. У нее не было сил глядеть на Нору, другую Нору, не ту, что была с ней. Совсем не ту. Эта потускнела. Эта по-другому пахла. Эта не была великолепна, как та, не так давно ослепившая ее своей холеностью, красотой, неприступностью.
А когда же ей, Риточке с медными кудряшками и ореховыми глазами, смотреть на Нору подробнее, если открытие вот-вот, на носу, и нужно столько еще обсудить с господином Кремером: сценарий открытия, его речь, его интервью, его фотосъемку, судьбу его каталога. Ведь она же не поехала к нему тогда, полтора месяца назад, и нужно все успеть теперь, теперь!Вале снились плохие сны. Будто Нора научилась летать и все время теперь висит у потолка и дает ей бессмысленные еврейские указания. Будто Павел привел молодую жену, и она хочет ее выгнать. Будто Анюта приехала беременная, и родители ее выгнали, точнее, не пустили на порог, кричали и оскорбляли ее. Днем она то и дело всплакивала от этих снов, Павел жалел ее, приобнимал сильной мужской рукой, балагурил, даже одеколон подарил «для повышения настроения».
Сенсеро подобрала Люся. В тот самый день, когда все его бросили в пустом зале, познакомился в кафе со студенткой из Саратова Люсей, они пошли в общежитие, потом, на следующий день, в его съемную квартиру.
Совсем ты пропадешь без меня, – заключила Люся, выслушав его рассказы о Норе и Кремере, – придется взять тебя в свое управление.
Он ходил теперь только с ней, она представлялась его помощницей, дела его пошли на лад, а ее сокурсницы стали дразнить ее донной Люсией, кажется, несильно ошибаясь в своих прогнозах. Во всяком случае, Нору донна Люсия построила, как теперь принято изъясняться, на раз, отправив ей списки вопросов по творчеству Кремера и назначив встречу в неимоверное время в неимоверном месте. В 10 утра на скамейке у ее дома. Даже вопрос о знакомстве Сенсеро с Кремером она решила, вычислив, что для этого нужно всего лишь пообещать небольшую сумму денег организатору выставки – Риточке.
Прикоснувшись к земле, он пощупал ее большим пальцем ноги. Он сходил с трапа навстречу долгожданной славе на родине и на секунду застыл, пропуская через всего себя это мгновение – сейчас он опустится на эту землю, которая когда-то выносила его и родила знаменитым. Кости его предков, дремавшие в городишках и селах на захолустных, поросших борщевиком кладбищах, рукоплескали ему. В фигуральном, конечно, смысле, поскольку и рук уж не осталось, и плеска не было слышно. Он дотронулся до земли большим пальцем правой ноги, оглянулся на Нину, бережно прижимающую его плащ к своей груди, словно снятые им на время крылья, поднял глаза к вечно пасмурному московскому небу и зашагал к просторному автобусу с фосфоресцирующими полосками на боках, как будто призванному продолжить полет, но уже на земле.
Он улыбнулся девушке на паспортном контроле. Он шагнул навстречу незнакомой Риточке, элегантно вручившей ему букет и огромный шоколадный ключ от сердец московских поклонников и поклонниц его живописи. Он расцеловал ее, пожал руки газетчикам, сходу предложив им отведать его шоколадного ключа. Они согласились, он развернул ключ, и все они так и застыли с шоколадными ошметками во рту на первой фотографии на память – он, Нина, Риточка, подбежавший уже к разбору крошек Павел. Вкусный момент на фотографии в завтрашних номерах и в выпусках, посвященных культурным событиям, обеспечен.
С вами сладко, – мило пошутил он, утыкаясь взглядом в Риточкины медные колечки волос. – Вы и есть организатор и вдохновитель наших побед?
Они ужинали в ресторане. Нина смотрела ничего не видящими, ослепшими на время глазами на его заигрывание с Риточкой, сошлись какие-то былые друзья, никому не ведомые сокурсники, говорили тосты, директор музея произнесла длинную речь о значении величия или наоборот. Павел отчего-то напился и кричал громче всех, что этот сукин сын, имея в виду Кремера, еще всем покажет, что такое современная живопись.