Чтение онлайн

Деньги для моих родителей были темой, вокруг которой постоянно возникали ссоры. Оружие, которое, если использовать его правильно, способно искромсать плоть противника и позволить выиграть сражение. Ты тратишь слишком много! Кто приносит деньги в этот дом?

Деньги. Баксы. Евро. Фунты. Мани. Бабки.

Для меня нет ничего на свете отвратительнее денег. Дотрагиваться до них. Говорить о них. Думать о них. Я их ненавижу. Ненавижу, потому что с момента своего рождения я знаю, что такое деньги: право распоряжаться другим человеком, порабощать его, господствовать над ним, унижать его.

Любовь и деньги не ходят рядом.

Сначала, когда мы посещали какие-нибудь злачные места, почти всегда платил ты. Потом начала платить и я. Иногда мы платили пополам, не делая из этого большой проблемы. Однако деньги все равно возникали в наших разговорах, они делали это коварным образом, незаметно вползали в нашу жизнь, устраивались в ней и больше уже не исчезали. Моя жена, говорил ты мне, за один месяц тратила на косметичку столько, сколько я за тот же месяц зарабатывал, вкалывая не разгибая спины… Но она была богатой, она и теперь богата, и это она однажды сказала мне, что я должен покончить с той работой, которая меня изматывает, и

должен следовать своим желаниям, так она сказала: я буду платить тебе, а ты сиди дома и занимайся чем хочешь, не беспокоясь больше ни о чем, я так хочу и не вижу причины отказываться, если ты можешь себе это позволить. Да, конечно, отвечал ты, но я никогда не буду на содержании у кого бы то ни было. Никогда. Чего бы я себе никогда не мог позволить, так это именно оно. И потом, спросил ты меня возбуждённо, разве нельзя иначе, если б мне нужны были деньги, разве ты не дала бы мне их? Если бы они были нужны тебе, и я их имел бы, я бы, конечно, дал тебе и смертельно обиделся бы, если б ты их не взяла. Я не знаю, сказала я, давай сменим тему и поговорим о чем-нибудь другом, почему именно о деньгах? Тебе неизвестно, что значит не иметь их, крикнул ты мне, ты не знаешь, что значит вкалывать по-настоящему, делать грубую работу, ты закончила университет, а дальше у тебя все пошло как по маслу и все тебе далось без особого напряга. Я не была, однако, настроена говорить на эту тему, потому что ты не знал ничего, ничего из истории моей жизни, моей семьи, и даже если то, что ты сказал, верно, верно и то, что деньги все равно разрушили мне жизнь, потому что разрушили жизнь моих родителей, которые действительно провели её, попрекая друг друга деньгами, теми, что не пришли в семью с приданным, теми, что были плохо потрачены, теми, которых никогда не имелось, теми, которые были потеряны, теми, ради которых влезли в долги и которые так никогда и не смогли вернуть. Ты ничего этого не знал. А у меня не было никакого желания тебе рассказывать.

Так ещё раз тема денег возникла в моей жизни, заставив испытать чувство отвращения.

А с другой стороны, мелочность, увы, заразила и меня, и я не могла не думать всякий раз, когда мне случалось платить за ужин, или за билеты в кино, или за покупки для нас двоих, что не я должна была бы платить эти деньги. Что женщины никогда не должны платить, учитывая, что после этого мужчины идут к шлюхам и платят тем, а следовательно, почему это шлюха должна быть оплачена, а я нет? Мысли ужасные, мерзкие, они отравляли мне кровь, болезненно соединяясь с ревностью: мне виделось, как твоя рука достаёт деньги из портмоне и вкладывает в руку незнакомой женщины. Я пыталась представить себе её лицо, её тело, и мне это не удавалось. Моё визионерство заканчивалось на уровне этих двух соединённых рук в жесте, который вызывал у меня тошноту: платить и быть оплачиваемыми.

Как-то раз я спросила тебя, позволил бы ты мне смотреть на тебя во время занятий любовью с другой женщиной. Это случилось в самом начале нашего знакомства, мы только-только встретились впервые. Мы сидели на парапете напротив бара, в руке у меня был заиндевевший бокал с мохито [10] , полный ярко-зелёных листочков. Мне кажется, это было в мае, а может, в июне, поскольку было тепло и сильно пахло липой. Вокруг нас было много людей со стаканами и сигаретами. Вероятно, это был пятничный вечер. Вечер в пятницу в провинциальном городке. Все пьют, курят, тоска зелёная. Ты некоторое время смотрел на меня молча. Ты подыскивал слова. Высосал через соломинку весь свой мохито. Глаза твои заблестели, у тебя не было привычки пить. Ты пытался понять, что скрывается за моим вопросом, заданным невинным тоном и приведшим тебя в явное замешательство. Если хочешь, наконец, ответил ты, если тебе так хочется, то да. И мы закрыли тему. Это был та самая ночь, которая началась для нас прогулкой вдоль реки в старом квартале города, и бегством домой, где в полной тишине мы спешили сбросить с себя все до последней одёжки.

Эта просьба распахнула дверь. Много времени спустя до меня дошло, что ты не понял вопроса и подумал, что моим желанием было унизить самое себя, испытать боль, видя тебя лежащим на другом теле. Что я хотела в тот момент на самом деле, быть может, я и сама не знала наверняка. Я поняла это позже и попробую сказать тебе это сейчас, сейчас, когда ты далеко и я могу говорить тебе, не боясь быть неверно истолкованной и немедленно побитой тобой. Тогда я желала две прямо противоположных и странных вещи: продемонстрировать тебе, что глубокую любовь, подобную той, что испытываю я, нельзя поколебать даже таким образом, а именно присутствием другой женщины, другого тела; и в то же время я хотела быть той незнакомой женщиной, тем незнакомым телом, телом любой женщины, которое могло бы быть моим. Я хотела увидеть себя со стороны, чтобы понять себя. Влезть в шкуру другого человека, наполнить его моими ощущениями, почувствовать его кожу моею, моим — её лоно, и, отдалившись от себя, наконец что-то узнать о себе.

Я их представила всех, этих твоих женщин, я их видела воочью. Я знаю плотность и запах их кожи, форму их губ, ногтей, я знаю все о них, знаю, что они произносят, когда ты берёшь их, как двигаются, знаю цвет их глаз и волос.

Мне известно все.

И мне ничего неизвестно.

Придуманные мною образы не доставляют мне боли.

Возьми меня, сказала я в ту первую ночь, и ты с силой вошёл в меня, моя щека вдавлена в подушку, пальцы комкают простыню. Возьми меня сказала я. Но ты понял все по-своему. Я имела в виду только секс. Здесь и сейчас. Твой член разбух, ему необходимо было опустошаться. Это я и имела в виду, а ты подумал, что речь идёт о жизни, бери, мол, и пользуйся всем, что тебе нужно, но нет, вовсе не это я тебе предложила. Это нельзя предложить никогда и никому, и запомни, что даже когда предлагается такое, потому что это делается всеми и всегда, это обман, произнесённый вполголоса, и самообман.

Эта комната — наихудшая из тех, где мне приходилось селиться в последнее время. Гостиница для коммивояжёров и водителей-дальнобойщиков, выходящая окнами на окружную дорогу и выросшая, словно абсурдистский стеклянный неоновый гриб на обочине дороги, где никогда не прекращается суета автомобилей. И шлюх. Из моего окна я могу наблюдать их каждый вечер: я вижу, когда они появляются и когда уезжают, когда возвращаются и опять уезжают, и так до самого рассвета. Непрекращающееся движение туда-сюда, без перерывов, каждую ночь. Девушек три, и когда очередная машина останавливается у бензоколонки и очевидно, что водитель мужчина, и, к тому же, в машине один, они синхронно начинают атаку, раньше, чем он отстегнёт ремень безопасности, и даже ещё раньше, чем заметит их и совершаемые ими перемещения. Они окружают автомобиль. Первая — не самая

симпатичная, но с самой широкой улыбкой, и, вероятно, лучше всех говорящая по-итальянски, — нагибается к окошку со стороны водителя, и её огромные чёрные губы расплываются в белоснежной улыбке, устремлённая вверх крутая задница демонстрирует головокружительный изгиб бёдер, позвоночник гибок, словно резиновая трубка. Вторая протягивает к капоту торчащие из шубки полосатого меха руки с костистыми пальцами, ногти фиолетового цвета ложатся на лак капота и отбивают лёгкую дробь. Третья, с виду наиболее робкая — должно быть, она ещё и самая молодая, и самая симпатичная из них — остаётся с правой стороны автомобиля, прижав лицо к стеклу, её огромные глаза, в которых странная смесь испуга и наглости, глядят на окружённого человека за рулём, а он в смущении озирается по сторонам, и не знает, что ему делать в этой ситуации. Разумеется, ему надо выйти и заправиться, но кто знает, что случится, едва он откроет дверцу, и он явно боится. В этот напряжённый момент первая знаком просит его опустить стекло и продолжает настаивать все с той же широкой, открытой улыбкой на физиономии, спина согнута, задница вихляется из стороны в сторону, чтобы посильнее разволновать его, такую задницу он прежде видел только в своих сексуальных фантазиях. Вторая шикарным жестом распахивает свою полосатую шубку, под мехом один голубой кружевной бюстгальтер, размера на два меньше номера груди, и так и замирает, позволяя холодному ветру кусать её тело, улыбаясь мужчине, спрятавшемуся за пыльным лобовым стеклом. Третья стоит неподвижно, не отрывая от него огромных, непостижимых глаз, глаз божественного ребёнка. Каждый вечер, каждую ночь, у каждого автомобиля, который останавливается у бензоколонки, спектакль повторяется в одних и тех же мизансценах. Иногда какая-нибудь из них садится в машину и исчезает на короткое время. Когда возвращается, её грим смазан, и она громко на что-то жалуется. Слова в её речи кажутся слитыми воедино, произнесёнными на одном дыхании, без пауз. Мне неизвестно, откуда родом эти девушки, из какой части Африки, из Нигерии или, возможно, Камеруна, у них толстая чёрная кожа, выдающиеся ягодицы и огромные губы. Но они очень красивы. И я им завидую. Завидую этой уверенности в поведении, этой надменности, этой наглости. В один из вечеров, возвращаясь в отель, я прошла рядом с бензоколонкой, я хотела пить и знала, что в холодильнике у меня пусто, было уже поздно, и бар отеля был наверняка закрыт, поэтому я направилась к автомату с напитками, чтобы взять бутылочку минеральной воды. Рядом с автоматом я увидела сидящую девушку с широкой улыбкой, ту, что всегда начинает морочить голову первой. Она оглядела меня с головы до ног, не преставая массировать свои ступни. Перед ней лежали шлёпанцы на оранжевой пробковой подошве. Ноги были обтянуты нейлоновыми чулками с блёстками, и я заметила, что ногти покрыты голубым лаком с перламутром. Не отрываясь, она смотрела на меня. Я опустила монету в щель и нажала кнопку, и в этот момент она ткнула меня пальцем в бок и сказала: я тоже хочу пить, купи мне фанту, фанту, понимаешь, апельсиновый напиток. Произнесено это было безапелляционным тоном. Поскольку я не отвечала, она продолжала протыкать меня пальцем и, несмотря на то, что на мне был пуховик, даже сквозь его плотную ткань и толстую подкладку я чувствовала, какой у неё острый ноготь и твёрдый палец, каким она меня тыкала. Я подождала, пока банка выкатится мне в руку, и протянула ей. И мы стали молча пить, я из своей бутылочки газированную воду, она — фанту из банки. Она громко причмокивала губами после каждого глотка, закрывала глаза при глотании, а затем смотрела на меня со странным лукавством в глазах. Осушив банку, она поднялась, сунула ноги в шлёпанцы и направилась к дальнему углу бензоколонки, и когда уже исчезала в тени, я услышала её хриплый голос: спасибо, чао.

Какая из этих трех девушек похожа на женщин, которых ты выходишь искать по ночам? Робкая, наглая или экспансивная? А может, все три? Какую бы ты выбрал из этих троих? Что думают эти женщины о нас? Обо мне, которая проходит мимо в своих деловых костюмах с кожаным «дипломатом» в руке, о тебе, и обо всех мужчинах, которые останавливают их и за несколько евро требуют сделать минет за углом дома или пытаются оттрахать их без презерватива? Как ты думаешь, они нас презирают? Или жалеют? Или просто рассматривают нас в качестве средства быстрого достижения своих целей: подвести баланс долгам и как можно скорее вернуться домой, или же по мелочи накопить достаточно денег и послать их далёкой семье, которая борется за выживание среди войн, неурожаев и СПИДа? Что происходит в головах этих надменных девушек, которые, сдаётся, ничего не боятся? Вынужденных проводить все время на улице, ночь за ночью, стуча зубами в сыром тумане, закутавшись в пуховики и синтетические шубки, которые они распахивают, чтобы продемонстрировать товар потенциальным клиентам. О чем они мечтают по ночам? Вспоминают ли о нас в свои свободные дни, когда садятся на автобус или в поезд, чтобы добраться до квартирки на окраине города и улечься отдохнуть? Задаются ли вопросом: насколько отличается моё лоно от их, мягче ли моя кожа и меньше ли мой рот, вспоминают ли ощущение твоего члена внутри них, гримасу, которая искажает твоё лицо, когда ты кончаешь? Запоминают ли наши имена? И слова, которыми они обмениваемся с нами?

Я наблюдаю за ними из окна до самой зари, в те ночи, когда мне не удаётся заснуть, и рисую себе, что сейчас ты в другом городе, где дует тот же холодный ветер, слегка пахнущий снегом, медленно ведёшь машину вдоль проспектов, подобных этому, рассматривая их голые ноги и крутой изгиб их бёдер, ты на охоте, одинокий охотник, мужчина, похожий на сотни других мужчин, с сигаретой в зубах, с бумажником в кармане брюк, включённым радио и одиночеством в сердце, которое никакой дом не в состоянии согреть. Во власти того отростка тела, который наливается кровью, и вы бежите по улицам, ночами, охотясь на шлюх. В то время как мы остаёмся дома, в комнатах, приводя в порядок ящики, складывая попарно носки, исписывая страницы дневника, ухаживая за вашими обожаемыми детишками. Мы здесь в ожидании вас. Ничего не меняется, ничего, что может изменить ход вещей. Всегда так было, и всегда так будет.

Кот, который кружит в ночи и орёт как резаный, свободный и бесстыдный, оповещает о своём обнажённом желании весь мир. Кошки, запертые в домах, на верандах, в садах, ждут. Они не подвергают жизнь риску попасть под колёса грузовика или легковушки, не перебегают через дороги, не пропадают неделями, терпеливо ожидая в своих углах мира того единственного победоносного ублюдка, который умеет драться до крови. демонстрируя своё мужество, того, кто вцепляется им в холку и делает их брюхатыми, чтобы после исчезнуть и никогда больше не появляться.

Мне нравится такая игра.

Я люблю наблюдать за голубой веной на твоём виске, которая наливается кровью, когда ты распростёрт надо мной, с руками, упёртыми в постель. Под тобой я, матрас из равнодушного тела, моего или чьего-то другого, все равно. Твой взгляд устремлён в конкретную точку, пункт нашего соития. Ты никогда не смотришь мне в глаза, и это мне нравится. Ты для меня тоже ничего не значишь. Я использую тебя точно так же, как ты используешь меня. Разница, я думаю, в том, что ты об этом не догадываешься.