Ночь предопределений
Шрифт:
Об этом рисунке Феликс и думал, ожидая, когда Кенжек вернется из диспетчерской. С Айгуль и Жаиком он попрощался накануне, чтобы не тревожить их с утра. В душе он все же не был уверен, что они оба не появятся в последний момент… Они не появились. Да так оно было и лучше… Жаик прислал за ним и Сергеем Кенжека, чтобы тот подбросил их в аэропорт; что им было еще нужно?..
Несмотря на ясное небо, самолет почему-то задерживался. Впрочем, лету до областного города было ровно тридцать минут, и там до пересадки на ИЛ-62 оставалось часа четыре, Феликс знал, что все равно успеет. Он курил, размышляя о петроглифе, который из доисторических
Феликс думал об этом, только об этом, больше ни о чем старался он сейчас не думать, то есть думал о петроглифе, об иноцерамусе, о чем-то таком, когда вернулся Кенжек и сообщил, что самолет вылетел и вот-вот прибудет.
— Так что, — сказал Кенжек, — все о’ кей.
— Спасибо, — сказал Феликс. — Теперь вы можете ехать. — Ему вдруг в самом деле захотелось, чтоб он уехал. — Спасибо, Кенжек, за все, и не забудьте передать привет Жаке.
— Передам.
— И Айгуль, ей тоже.
— Передам, передам…
Феликс поднялся, чтобы пожать на прощание руку Кенжеку и проводить его к «рафику».
Но Кенжек, приложив козырьком ладонь ко лбу, что-то выглядывал в небе. Феликс тоже посмотрел в том направлении, но ничего не увидел.
— Нет, — Кенжек опустил руку, — показалось…
Настаивать дальше, чтобы он ушел, было невежливо.
Они помолчали.
— Значит, уезжаем, — произнес Кенжек без всякого выражения и поддел носком камешек, лежавший перед ним. Камешек отлетел, ударился о стену и рикошетом вернулся почти точно на прежнее место.
— Значит, уезжаем…
Так говорят, когда говорить не о чем или, напротив, когда нужно сказать безнадежно много.
— Значит уезжаем, — в третий раз повторил он все тем же бесцветным, без всякого выражения голосом. И тем же голосом произнес: — Тут такие дела… Темирова убили.
— Я знаю, — сказал Феликс. — Ораз…
Он удивился: к чему об этом заговорил Кенжек?.. Но ему вдруг захотелось присесть. Он опустился на выступ стены, где сидел раньше.
— Летит, — Кенжек снова приставил руку козырьком.
Теперь и Феликс заметил в небе, и не очень высоко, черную, с муху, точку.
— Скоро сядет, — сказал Кенжек. И опустился рядом с Феликсом.
— Ораз, — повторил Феликс, чтобы вернуться к оборванному разговору. — Я знаю…
— Все знают и не знают. — Кенжек посмотрел Феликсу в глаза. — Все думают, Казеке ружье задел, вот оно и выстрелило… А Казеке от Ораза в пяти метрах стоял, как он мог задеть?..
Глаза у Кенжека загорелись.
— В пяти метрах!.. — повторил он.
— Подождите, — остановил его Феликс, — подождите, Кенжек. Откуда вы взяли, что в пяти метрах? Откуда у вас такие сведения?..
Он вспомнил — там, в кают-компании — Спиридонова и Сергея…
— Ну, пускай не в пяти, — сказал Кенжек, — пускай в четырех. Бердибек видел…
— Бердибек?.. —
переспросил Феликс. — Какой Бердибек?.. — Он это имя слышал впервые.— Бердибек, — повторил Кенжек. — Мой дружок. Сын Рымкеш, которая в гостинице… Он там был. Он шофером…
Да, да, припомнилось Феликсу, сын Рымкеш… Шофером… Перед ним всплыло заплаканное лицо Рымкеш. Говорили, он действительно был там…
Феликс поднялся, постоял и снова сел.
— Кенжек, — сказал он, — вы понимаете, что это значит?.. Если это правда?..
— Как не понять, — сказал Кенжек.
Самолет уже приземлился, АН-2, маленький, сияющий, как новенькая игрушка, с белой полоской вдоль голубых бортов. Он резво бежал по аэродрому, иногда чуть подскакивая, словно пританцовывая.
Бердибек рассказал обо всем Кенжеку, когда они возвращались вчера с поминок… Почему только вчера, если он, Бердибек, уж такой ему друг, дружок?.. Так вы ведь знаете, что там получилось… Может, поэтому… — Кенжек, очевидно, имел в виду схватку между Сарсеном и Айгуль… — А в общем как сказать — почему… Ружье-то было его, Бердибека… Вот он и переживает: если бы, говорит, не я, не мое ружье… Хотя он, Бердибек, тут при чем?.. Ему сказали: дай пострелять… Он и дал…
Но ведь там, Кенжек, где это произошло… Там, кроме Бердибека, еще и другие были… Они что же, выходит?.. Они все испугались, когда Ораз выстрелил… Дурак, говорят, что ты наделал?.. А потом, на допросе?.. Ведь с них в первый же день снимали допрос… Что же они?.. Как сказать — что… Разве не понятно?.. Нет, Кенжек, тут одно с другим не вяжется… Тут ведь следствие… Экспертиза… Ведь когда огнестрельная рана, по ней в точности можно определить… Да и сам Бердибек… Он ведь своей машиной был занят, и пока в моторе копался… Мало ли что ему могло померещиться?..
Он обрушил на Кенжека эти вопросы, первые среди тех, которые сразу хлынули ему в голову…
… Вопросы, на которые Кенжеку не под силу было ответить.
— Не так все это просто, Кенжек, — сказал он.
— Анау-мынау, — сказал Кенжек. — Кто говорит — просто… Анау-мынау… — В глазах его что-то померкло. Казалось, он вдруг потерял интерес к разговору, вообще к Феликсу. — Он хотел вчера сам вас увидеть, рассказать… Бердибек. Только уже было поздно…
Он поднялся.
— Счастливо долететь, — сказал он, улыбаясь. Улыбка у него была каменная.
Через минуту «рафик» исчез в туче высоко и как бы нарочно взметнувшейся пыли.
Из АН-2 торопливо выходили пассажиры — с детьми на руках, с вещами, с обернутыми в бумагу и перевязанными бечевкой покупками. Какой-то мальчуган вел за руль трехколесный велосипед. Феликсу неожиданно вспомнился вильнюсский сквер, с гранитной плитой, на которой было выбито имя Сераковского, — вспомнились дети, мальчик и девочка, с велосипедом, в аллейке, аккуратно присыпанной оранжевым песком…
Он поднял чемодан, тяжелый от бумаг, и направился к самолету.
Пока он шел по летному полю — самолет стоял совсем близко, в какой-нибудь полусотне шагов — перед ним собралось воедино все, что скользило, не задевая, в эти дни, от чего сам он как бы невольно отстранялся. Пожилой врач, устремившийся к подъехавшей к моргу машине с чрезмерной поспешностью… Оброненные Жаиком слова о какой-то ссоре… Жаиком, а затем Козыревым… Сами похороны, пожалуй, тоже чрезмерно поспешные… И настойчивые, участливые уговоры Сарсена — уехать, уехать… И вчерашний всплеск Айгуль…