Ничейная земля
Шрифт:
– Да ладно. Я вообще никогда не слышала, чтобы там кто-то жил.
– Странно! – иронично хмыкнула Валя. – Аж сама Катька ничего не слышала! Такое бывает разве?
– Хорош издеваться.
– Ты в этой части поселка вообще часто бываешь?
Катя смутилась.
– И что мне тут делать? Наш дом в другой стороне совсем.
Они были слишком разные. Валя умудрялась быть душой любой компании. Вся молодежь Ямы была у нее в друзьях или, по крайней мере, хороших приятелях. Они бродили толпами дотемна, вместе ходили в город, в ближайший дом культуры, где по пятницам и субботам проходила дискотека. Катя по-хорошему
– Говорят, этот барак во время войны построили, – сообщила Валя, жуя травинку. – Типа временного жилья для нескольких семей, которых сюда перевезли. Не знаю, кто там жил с самого начала, конечно. Знаю, что в конце концов там Кирилл и его мать поселились.
Катя недоверчиво покосилась на сестру, заподозрив, что та опять ее разыгрывает.
– Врешь опять.
– Почему это?
– У него же нет родителей. Кирилл с бабкой живет. Ну, с той, которая молиться любит.
– Еще бы она молиться не любила, – смакуя момент, усмехнулась Валя. – После того, как ее дочка повесилась.
Катя ахнула.
– Кто? Мать Кирилла?
– Ты еще маленькая тогда была, потому и не помнишь, – кивнула Валя. Она была старше на два года и всячески это подчеркивала. – У нас тогда весь Замаячный только об этом и галдел.
Катя тут же забыла об экзаменах и всем остальном.
– А как? Почему? Что случилось?
– Интересно? – хмыкнула Валя, но тут же посерьезнела. – Никто не знает. Только знаешь, что говорят? Говорят, Кирилл все видел. Ну, мамку мертвую свою. А он ведь тогда вообще сопляк был. Года два-три, может, четыре, или типа того. Маленький, в общем. Вот, говорят, с тех пор он и того – тю-тю, тронулся.
Катя поежилась, едва попытавшись представить, каково это.
– Бедный пацан… После такого любой тронется.
– Вот его бабка к себе и взяла, не в детдом же отдавать, внук типа все-таки, – согласилась Валя. – А сама тоже после этого в бога ударилась. Ходит и молится вечно теперь.
Катя смутно помнила, что ее звали Людмила Николаевна. Но все называли ее просто «Фокина». Дети разбегались при виде полоумной женщины в платке, которая брела по пыльным колдобинам Ямы и вечно бубнила себе под нос что-то про богородицу, а также сына, отца и святого духа и прочее.
– Жалко его, – сказала Катя. – Не, я серьезно, Валь. Пацан такое пережил, а с ним никто не общается даже. Как с дурачком. А он никакой не дурачок, раз такое было. Это же неправильно, наверное…
Валя покосилась на сестру, но промолчала.
– А барак этот? – робко спросила Катя. – С тех пор, как она повесилась, здесь что, так и не жил никто больше?
– Сеструх, ну ты даешь. А вот ты сама захотела бы жить там, где тетка на глазах у своего сына повесилась? Да там ни один нормальный человек глаза ночью не сомкнет, блин.
Катя попыталась представить – и тут же непроизвольно поежилась.
– Бррр. Ни за что.
– Вот-вот. А остальные что? Тоже не дураки.
Барак с каждой минутой выглядел все более зловещим и мрачным. На секунду Кате даже показалось,
что сквозь черные щели заколоченных окон дома-призрака на нее кто-то смотрит. Это заставило Катю нервно вскочить.– Слушай, Валь, пошли уже отсюда, а?
Валя кивнула, но не сдвинулась с места.
– Там не то что жить с тех пор никто не хотел, – мрачно, почти зловеще продолжала она. – К этому бараку вечером или ночью никто даже подойти не осмелиться. Особенно, если один. Видишь, рядом ни домов, ничего. Знаешь, почему?
У Кати перехватило дыхание. А собственный голос показался ей непослушным, тихим и дрожащим.
– Почему?
– Говорят, он проклятый, – торжественно поведала Валя. – Я слышала, говорят, что мать Кирилла так его и не оставила. Дом, в смысле. Не нашла покоя на том свете, понимаешь? Наши рассказывали, – под «нашими» Валя всегда подразумевала своих многочисленных друзей со всех концов поселка, – что по ночам там до сих пор что-то слышно. Какие-то звуки. Бац – и скрипнет что-то. Или упадет. Будто ходит там кто-то… Представляешь себе?
Катя почувствовала, как у нее на спине волоски встают дыбом от ужаса.
– Врешь.
– Серьезно! – Валя выпучила глаза, доказывая этим, что не шутит. – А еще, по ночам, иногда… Особенно, когда полнолуние… Если бы я сама не слышала, ни за что не поверила бы. Когда на небе горит полная луна, иногда в такую ночь можно услышать, как из барака кто-то зовет тебя… Тихо так, тихонечко, тонким таким замогильным голосом…
Катя открыла рот от напряжения, круглыми глазами пожирая сестру. Сделав многообещающую и от того еще более жуткую, зловещую паузу, Валя вдруг дернула руку и схватила Катю за плечо, возопив что есть сил:
– …«Катька-а-а!!!».
Взвизгнув, Катя шарахнулась назад. Валя разразилась хохотом, едва не свалившись с бревна. Поняв, что ее разыграли, как последнюю простушку, раскрасневшись от злости и на себя, и на сестру, Катя закричала:
– Да пошла ты! Дура, блин! Совсем уже чиканутая!
Валя покатывалась со смеху, повизгивая и хватаясь за живот. Катя, ругаясь и кипя от злости, перелезла через бревно и решительно двинулась прочь. Валя засеменила следом, окликая сестру сквозь смех:
– Стой, Катюх!
– Иди ты!
– Видела бы ты себя! – Валя не могла успокоиться. – Да стой ты, дура, я же пошутила!
– Сама дура! Чиканутая.
Катя костерила себя, на чем свет стоит, за то, что в очередной раз позволила сестре выставить себя в дураках. Но, пройдя пару кварталов по петляющим пыльным улочкам, она стала понемногу успокаиваться. А затем не выдержала и усмехнулась, вспомнив собственный голос.
Лишь стерев улыбку с лица и заставив себя насупиться, чтобы сестра не расслаблялась, Катя остановилась и позволила Вале догнать ее.
Потом они попили воды на колонке, около которой, несмотря на стоящую в Яме жару, никого не было. А вскоре вышли на родную улочку.
– Сколько у тебя экзаменов еще в школе осталось?
– Два, – вздохнула Катя. – Математика и сочинение.
Валя скривилась.
– Фу! Математику всегда терпеть не могла.
– А я за нее как раз не волнуюсь. А вот сочинение…
Они прошли мимо дома Авдеевой. Хозяйка, как почти всегда, сидела на низенькой шаткой лавочке в палисаднике, в тени куста сирени, который был ее гордостью. Сестры хором поздоровались: