Чтение онлайн

«Стаями» назывались огромные раскольничьи усадьбы — не скиты и не монастыри, а обособленные общежительства. Невьянской «стаей» управляла матушка Павольга. За бревенчатой оградой тесно толпились кряжистые дома из многих срубов со светёлками, кельями-боковушками и чуланами. Сердцем «стаи» была иконная горница. Крытые переходы соединяли жильё с банями, амбарами, мастерскими и коровниками. Отдельно возвышалась лишь Свято-Троицкая часовня. Набатов знал, что под «стаей» земля изрыта погребами, молельнями-каплицами и лазами на случай облавы. «Стая» была крепостью. Она стояла в Кокуе укромно — так, чтобы

с тракта никто не увидел.

Набатов постучал в ворота; сторожа долго рассматривали его сквозь волоковое окошко и лишь потом, посовещавшись, пустили на двор.

— Мне старец Ипатий нужен, — пояснил Набатов. — Знаю, он у матушки Павольги приют искал.

Старец встретил его в одной из малых избушек «стаи»: в таких домах жили «сироты» — те, кого привечали, но пока не принимали в общину.

— Нету больше твоего родителя Фёдора, — сказал старец. — Есть теперь сиромах Филарет. Я его в черноризцы постриг.

Набатов тяжело вздохнул: батюшка всё-таки достиг своей цели…

— А где его найти можно, отче?

— Как скит на Смородине солдаты запалили, так растерялись мы в бегах. А погорельцам пристанище — Ялупанов остров. Там и Филарет должен быть.

…Обратно к Шуралинской улице Родион Фёдорович вышел в печали и задумчивости. Батюшка давно уже определил себе судьбу: на излёте лет он постригается в монахи и за этим — всё, положенный богом предел. Значит, жизнь перескочила на следующую ступень, а он, приказчик Набатов, как-то проморгал обозначенный рубеж. Не сделал того, что должно. А ведь он обещал построить батюшке обитель, а Петру Осокину — завод на Благодати.

Родион Фёдорович повернул на шум — в кабак.

У крыльца валялся пьянчуга; Родион Фёдорыч поднял его и затащил в сени, чтобы не замёрз. Кабаку не было дела ни до чего: праздник ли пресветлый на улице или жестокая «выгонка» — плевать, кабак гулял. Родион Фёдорович относился к этому со смирением: что ж, таковы люди.

Для казённых кабаков Татищев закупил на Иргинском заводе ведёрные самовары. У Налимова, невьянского кабатчика, самовар почему-то потёк, и Налимов хаял работу Иргины по всему Невьянску. Нехорошо.

В полутёмной и дымной горнице пахло кислятиной браги, стружками, которыми был засыпан пол, грязным тряпьём и щами. Народу за длинными столами сидело немало. В углу бренчали гусли и что-то распевал Кирша Данилов, Родион Фёдорович кивнул ему. Протискиваясь между людьми на лавках, здороваясь направо и налево, Набатов пролез в поварню.

— Ну, покажи, в чём беда, — велел он кабатчику.

Налимов, мужик цыганистого вида, ткнул пальцем в один из двух самоваров. Из того и вправду капало, под капли подставили черепок.

— Приноси мне, запаяю, — сказал Набатов. — Бесплатно.

У Татищева в башне, где пробирный горн, имелась горная аптека: в ней нашлись бы и трубка-фифка для огненного дутья, и олово.

— И не брехай по Невьянску про нашу промашку, Налимов, — добавил Родион Фёдорович. — Такое со всеми случается, это не охулка мастерству. Добром-то и почтением дело делать сподручнее.

Налимов довольно ухмыльнулся. Самовар стоил дорого, жалко терять.

— Нужна девка, Родивон? — спросил Налимов. — У меня баня пустая.

— Я хоть и вдов, да невесту уже

подыскал, — ответил Родион Фёдорович. — Как я буду ей в глаза смотреть после блуда?.. Ты не юнец, Налимов, почему же такой сладострастник? Лучше покорми, если толка нет.

С миской каши Родион Фёдорович сел за дальний стол. Сквозь гомон, как лодка сквозь ледоход, пробивался голос Кирши и рокот его гуслей:

— А когда Москва женилася, Казань кумой была,

Понизовые города в приданое достались —

Иркутск, Якутск, Енисейский городок,

А Уфа — сваха, а Калуга посмеялась, на свадьбу не поехала!..

К Набатову с обеих сторон сразу придвинулись работные:

— Трудно тебя поймать, Фёдорыч. Поговоришь с нами?

— Отчего же не уважить? — улыбнулся Набатов.

— Я давно у тебя спросить хотел, — заговорил плавильщик с опалёнными бровями. — У меня жгари при отковке колются. Отчего оно?

— Железа в руде много было, — ответил Набатов. — Не сыпь в плавильню варничный песок, он для чугуна хорош, а не для меди. Сыпь лучше толчёный алебастр, он железо в себя впитает и потом гаркрецем отрыгнёт.

— Гаркрец ещё выварить надо, — сказал другой работный.

— Ты в горне, как в горшке, мешай дразнилкой — свежим колом из осины или берёзы. Расплав сразу вскипит, и гаркрец хлопьями выпадет.

— А песчаник, Родион Фёдорыч, ты как на руду определяешь?

— Они разные, песчаники-то, брат. Полосатик пустой на руду, а в запёке полосы шире и светлее и неглубокие. В голубняке медный колчедан, только надо взвешивать, с колчеданом голубняк тяжёлый, а пустой — лёгкий. Ежели голубняк с чернью, то надо его на воздухе подержать: позеленеет — так руда. И примета есть, что медный песчаник в костыге лежит, в крупном песке.

— А яснец? Мне наломали, а он порожний.

— Яснец надо на удар смотреть. Искры летят — значит, медь. Дураки у тебя рудокопы, коли яснец ломали, а искор не видели.

— Чёрную медь на гаркупфер ты долго плавишь?

— От горна зависит, единого закона нету. — Набатов отодвинул пустую плошку и обвёл собеседников взглядом. — А берите вы билет у хозяина, братья, да приезжайте ко мне на Иргинский завод — всё покажу, всему научу.

Мастеровые вокруг него польщённо заулыбались:

— Не жалко тайны-то свои трясти по чужим людям?

— На то и мастер, чтобы отдавать, — открыто улыбнулся в ответ Набатов.

* * * * *

Лукерья, жена Кирши Данилова, на ночь протопила избу Савватия, и он не мёрз, но всё равно спал очень плохо — тревожно и муторно. Измученный снами, он поднялся на рассвете. Жизнь шла своим нерушимым порядком: каждый день, пока дышит, часовой мастер должен был заводить куранты.

Небо за Лебяжьей горой пронзительно и мощно синело в ожидании восхода, а башня словно отшатнулась от зарева, что надвигалось из-за горы. Савватий направился к господскому дому. В сенях Онфим отдал ему ключ. Странно было смотреть в слепое лицо Онфима: поневоле вспоминалось, как совсем недавно он, Савватий, тихими шагами осторожно огибал ключника, чтобы вырваться из каземата. В свирепых чертах изуродованного Онфима Савватий сейчас видел неумолимость погибели. Но кому был приговор?..