Невозвращенцы
Шрифт:
— Подешь к волхву, синь свою замолишь. Апосля — на двор кухонный. Вира тебе за небрежение учебой — десять дней работы. Все! Пшел вон.
Что тут сделаешь? Кряхтя и матерясь Максим поднялся на ноги, охнул, случайно задев синяки, и вышел со двора. Но отпущенные на этот день судьбой приключения на этом еще не закончились. Пропустив наставление Косаря, Максим сразу же, скрипя зубами от боли, отправился на ближайший кухонный двор, на которых централизованно готовили пищу для большинства рядовых послушников. «А смысл переться к волхву, если молиться я не умею, тем более молитвой синяков не сведешь? Тут лекарства нужны, а с ними…» — приблизительно так размышлял дитя Максим, ковыляя по мощеным улицам. Время было
Первым встреченным по дороге элементом общепита оказался обычное подворье на окраине городка. Максим пожал плечами, вдавил рукой незапертую калитку и вошел внутрь. На виду там никого не оказалось живого. Точнее, ни одного человека, а так живности тут было море. В небольших зимних загончиках стояли различные домашние животные, в утепленной выгородке толпились около кормушки куры, со всех сторон раздавалось мычание, хрюканье, блеянье и кудахтанье. Охранял все это достояние нагло разлегшийся на соломенной подстилке прямо по середине двора здоровенный, упитанный пес, да равнодушно-сыто следящая за мельтешением запертых кур пара полудиких на вид кошек.
— Есть кто живой?
Из-за угла загоном спустя некоторое время показался молодой парнишка. Пучки сена в блондинистых кудрях и полусонные глаза ясно указывали на то приятное занятие, от которого его оторвал Максим.
— Здрав будь, — поздоровался Максим.
— И тебе поздорооооовуууу, — с зевком ответил парнишка и потянулся. Наказанного дополнительными работами Максима сразу же стала грызть зависть. Несмотря на свою молодость — лет пятнадцать-шестнадцать на вид, фигура парнишки даже сквозь рубаху бугрилась мощными, крепкими мышцами, а в бедрах он был чуть ли не вдвое уже, чем в плечах. — Прости, друже. Сон сморил, никак не могу отойти. Чего ль тебе потреба?
— Да вот, на работу…
— О! В помощь ко мне, это добре! Тихомир меня звать. Я здесь пока за главного — разошлись все старшие.
— Максим.
— Максимус? Отколь у тебя имя ромейское, али ты ромей?
Вопрос был больной. Почему то никто из местных не хотел называть его Максимом, зовя его на римский манер — Максимус. А это его очень и очень сильно доставало.
— Да б…! Не ромей я!
— Прости, прости… За что тебя наказали?
— Да вот, оплошал на тренировке…
— Вижу, вижу. Отделали тебя знатно, коли даже апосля молитвы, столь кровищи синей осталось.
— Ну…
— Да будет тебе. Боги милостивы! И волхвы тоже. Вылечат, вымолишь.
— Мда? — выразил свое недоверие побитый.
— Угу. Меня вот тоже наказали. Люблю я поспать, вот и… Ты откуда? Из деревни? — в ответ Максим уклончиво мотнул головой, но похоже жизнерадостного и болтливого Тихомира это не расстроило. Или он не понял, во всяком случае его речь все так же дальше побежала быстрым ручейком. — Вот и добре! Знать, кого будешь резать?
— В смысле?
— Повечерять чтоб, нонче кур да барашка одного надоть сготовить. Куры, они дурные, носятся…
— А что-нибудь попроще из работы нет? А то я как-то так… — и сделал этакий жест рукой.
— Да. Ты прав. — Неправильно понял его парнишка. — Весь замятый ты, куда тебе да за курями гоняться. Вот возьми нож вот там, в шалашике, да пару барашков прирежь. Одного я уже почти начал, да ты меня отвлеоооок. — Опять зевнул Тихомир, ясно показывая, кто именно, точнее что именно отвлекло его от работы.
— Аээээ….
— Ну иди, а я пока с курями порешаю.
Честно говоря, от этого приказа Максим опешил. Никогда раньше не бывая
в деревне, и не видя как забивают скотину, он просто не знал что и как делать. Так он и стоял в ступоре, наблюдая, как Тихон «порешает с курями».Процедура оказалась простой до ужаса. Зайдя внутрь загона и распугав кур парнишка подошел к кормушкам, встал и вытянул вперед сжатую в горсть руку.
— Цып — цып- цып…
Глупые куры, ожидая кормежки, столпились вокруг парня, толкаясь и громко кудахтая. Тихомир быстро нагибается и хватает левой и правой руке по курице. Резкое крутящее движение руками, тихий хруст и вот за загородку в снег падают две куриные тушки. Операция повторяется еще пару раз, после чего Тихомир перепрыгивает обратно, подбирает с земли на руки пернатую груду и идет к колоде. Ото сна пробуждаются обе кошки. С ленивой грацией они потягиваются, спрыгивают с лавки, где они грелись на холодном зимнем солнышке, и медленно подходят к Тихомиру. Тем временем тот в очередной сваливает птицу на землю, одевает свободный кожаный фартук и с самым зловещим видом вытаскивает из колоды воткнутый тесак.
Подозревая, что сейчас он увидит, Максим сглатывает внезапно появившийся в горле комок, но завороженный не может отвернуться.
Хрясь! В сторону отлетает куриная головка, из перебитой шеи на снег вытекает немного крови. Подошедшие кошки начинают громко мурлыкать и тереться об ноги Тихомира. Тот небрежным движением сбрасывает попрошайкам куриную голову. Одна из кошек отходит чуть в сторону и начинает аккуратно грызть подношение, другая — полная чувства собственного достоинства и уверенности, ждет своей порции. На свет появляются несколько разногабаритных корзинок, над птичьим трупом быстро замелькали умелые и привычные к такой работе руки. В одну летят малосъедобные потроха, в другую — съедобные, в самую большую, с тряпичной узкой горловиной — пух и перья, в четвертую — ощипанные готовые тушки. Хрясь — и следующая голова отлетает прямо под нос кошке. Чувствуя, что следующей курицы он не переживет, и ловя на себе недоумевающие взгляды Тихомира, парень пошел за сарай, где был построен большой шалашик.
…Максим сжимал в руке нож и смотрел на барана. Связанный баран, предчувствуя свою близкую кончину, плачущими глазами смотрел на Максима и иногда жалобно блеял. Так они и смотрели друг на друга, пока идиллию единения с природой не разрушил Тихомир, подошедший посмотреть, не нужна ли его помощь.
— Ууу! Что же ты так? — удивился деревенский парень.
— Ээээ…. Я это… Я не могу… — сознался Максим.
— Тю. Откуда ты такой взялся?
— Ну… Прости. Я никогда не делал ничего такого. Не умею.
— Ладно. Смотри тогда, и учись. Только это, коли я уж всю работу сам сделал, то по чести будет, чтобы ты всю грязь прибрал. Согласен?
А что оставалось Максиму, кроме как согласиться? Выбора ведь не было.
— Вот и добро. Тогда гляди…
Тихомир вытащил из ватных пальцев Максима нож, бестрепетно подошел к лежащему барану, зажал его между ног, приподнял голову и перерезал горло.
Максима замутило.
Баран забился, но Тихомир держал его крепко. Вскоре движения стали все слабее, дымящаяся на морозе кровь потекла медленнее, уже не фонтаном, а струйкой. Убийца подставил под шею жертвы потемневшую деревянную чашку.
С трудом, чуть ли не руками, сдерживая поднявшийся к горлу желудок, Максим продолжал смотреть.
Вскоре плошка наполнилась темной кровью, Тихомир поднял ее с пола и поставил на потемневшую от крови колоду. Чуть отвернулся, пошарил в углу и достал небольшой кулек. Развернул его, взял оттуда пару щепоток соли, бросил в чашку, свернул и положил на место. Размешал соль ножом, достал здоровый кусок хлеба и сделал хороший глоток еще теплой крови, закусив хлебом.
— Хочешь? — улыбнулся он окровавленным ртом и протянул чашку Максиму.