Неволя
Шрифт:
– Вчерась купали и чистили, - отвечал черноволосый тонконосый юноша под смех остальных.
– Я покажу - вчерась! Всем на конюшню живо. И чтоб ни пятнышка ни на одном жеребце! Сам проверю.
– В баню бы нам, Михалыч! Больно спина чешется.
– Поговори у меня, балаболка! Я те баню устрою.
– Михалыч погрозил пальцем.
– Только бы баловать. Баловники! Ну ужо, - совсем беззлобно, верно по привычке, пригрозил он и медленной солидной поступью скрылся в покоях дворца.
Гридни, смеясь и подталкивая друг друга локтями, удалились.
Дворник, все ещё сердясь и бубня себе под нос,
Глава пятьдесят третья
Михаилу недолго пришлось ждать Петра Мещерякова. Воевода вышел через низенькую дверцу, за которой давеча скрылся мальчик, и с порога начал гудеть:
– Я уж думал, ты не приедешь. Хотел за тобой посылать. Князю доложил, а тебя все нет и нет.
Ознобишин заволновался.
– А што князь-то? Как он? В добром ли здравии? Мож, не ко времени я?
– Да перестань! Не робей. Говори ему, что мне говорил. Это очень важно. А за малым твоим послано, не беспокойсь. В Красном Селе он. Вот-вот буде здеся.
По широким ступеням лестницы они поднялись во дворец, миновали две большие сумеречные палаты, заставленные тяжелыми дубовыми столами, лавками и скамьями, и вышли на открытое гульбище, под навес высокой кровли, поддерживаемой резными пузатыми столбцами.
На скамьях, вплотную приставленных к бревенчатой стене, сидело четверо мужчин: трое в мирской одежде, один в церковном облачении. Перед ними дубовый, добела скобленный стол, на нем - глиняное блюдо с мелкими солеными огурчиками, большой кувшин и деревянные ковши. Подле стола - мальчик-отрок, светловолосый и голубоглазый, в цветной рубахе, подпоясанной плетеным желтым ремешком.
Быстрым взглядом Михаил окинул всех присутствующих, пытаясь признать среди них князя. Священника в лиловой рясе и пожилого боярина он сперва оставил без внимания, выделив двух молодых. Один был по-юношески худощав и строен, с русой короткой бородкой и усами, с тонким длинным носом и ясными серыми глазами. Ознобишин каким-то внутренним чутьем определил, что это, должно быть, князь Владимир Андреевич Серпуховской, двоюродный брат великого князя. И это действительно был князь Владимир. Другой - крепкого сложения, широкоплечий и рослый, - Михаил заметил, как высоко поднимались колени его больших ног, - был великий князь Дмитрий Московский. В правой руке он держал деревянный ковш с квасом и с веселым любопытством поглядывал на Ознобишина. По всему было видно, что великий князь только что из бани: кожа рук и лица до белизны была чиста, на щеках играл румянец, а длинные русые волосы влажны и зачесаны назад.
Михаил низко поклонился, коснувшись рукой пола, и по-русски пожелал:
– С легким паром, великий князь!
– Спасибо!
– ответил Дмитрий, приветливо улыбнувшись; его белые зубы блеснули в ореоле темно-русых усов и бороды.
Михаил поклонился священнику.
– Добрый день, владыко!
Священник легким наклоном красивой гордой головы ответил на приветствие Михаила. Это был Митяй, архимандрит Архангельского собора, духовник и печатник князя Московского; поговаривали, что он скоро станет митрополитом Всея Руси, но ему предстояла трудная и тяжелая борьба с другим претендентом на митрополию, болгарином Киприаном.
– Добрый день, славные князья!
– поклонился Михаил князю Серпуховскому и пожилому боярину.
Князь Дмитрий заметил, какими глазами Ознобишин посмотрел на ковш с квасом и как быстро облизнул сохнувшие от волнения губы - движение, которое у него получилось совершенно произвольно.
– Не отведаешь ли кваса, полоняник?
– предложил великий князь.
Михаил не стал отказываться.
– Охотно, великий князь.
Отрок поднес ковш, до краев наполненный темно-коричневым, пахнущим мятой напитком. Ознобишин принял ковш двумя руками за резную выгнутую ручку и под донышко и, роняя на грудь капли, прислонил к губам тонкий край ковша.
Все молча смотрели, как он пьет.
– Ох, хорош!
– проговорил Михаил, отирая левым кулаком слегка намокшие усы.
– Еще?
– спросил князь Дмитрий.
Михаил смущенно улыбнулся.
Отрок снова наполнил ковш.
– Стосковался, знать, по московскому квасу, - заметил архимандрит, тихонько смеясь и поигрывая княжеской печатью, висевшей на шее на кожаном ремешке, рядом с большим серебряным крестом искусной глубокой чеканки.
– Стосковался, владыко, - чистосердечно признался Ознобишин.
Глава пятьдесят четвертая
Великий князь спросил:
– Что сообщить нам можешь об ордынских делах? Что задумал Мамай супротив нас?
– Набег задумал. Как уезжал, готовились уже. Мурзу Бегича посылает с войском. Думаю, летом, как хлебам поспеть, объявится на Руси мурза.
– Об этом знаем. Ты подтверждаешь нами слышанное, - сказал князь спокойно, будто речь шла о чем-то незначительном.
– И на том спасибо. Если двое-трое говорят об одном и том же, усомниться уже нельзя.
– Скажу еще, великий князь. Задумали в Орде тебя отравить. Кто возьмется за это поганое дело, пока сказать не могу. Но в ставке встречался я с одним попом, который с Вельяминовым приезжал. Так тот хвастал, што имеет злые коренья, от которых, говорил, князю сразу придет конец.
Архимандрит строго насупил густые, красивого изгиба брови, спросил:
– А каков собою этот поп?
– Собою толст, неряшлив и обжора страшный. Да и выпить тож не дурак.
– Знаю его. То - расстрига. Никольский поп Савелий. Известный супостат. Он на все гораздый.
– А ежели отрава не поможет, - продолжал Михаил, - будут ссорить тебя с князьями. А прежде с братом твоим, Володимиром Андреевичем.
– Как же это они могут нас поссорить?
– подивился князь Дмитрий, не веря услышанному.
– Ярлык на великокняжение ему дадут.
Владимир Андреевич порывисто вскочил со скамьи, решительно заявил:
– Брат! Никогда тому не бывать!
Князь Дмитрий прервал его:
– Успокойся. Знаю, что не примешь.
– И вновь обратился к Михаилу: Как же это они могут сделать?
– Думаю, пошлют кого-нибудь из русских.
– Неужто сыщется иуда?
– усомнился архимандрит.
– Да Вельяминов Иван на это вполне сгодится. Уж больно лют на злодейство, да и на тебя сердит, великий князь.