Невидимый муж
Шрифт:
Он ещё и сапожки заставил купить на меху. Ужасно непрактичного белого цвета – я бы сама такие ни за что не выбрала. Моя обувь всегда была максимально неубиваемой и такого цвета, чтоб и в огороде в грязь, и в курятник, и на реку… Сапожки, по счастью, были достаточно высокими, чтоб прикрывать ноги, сверкающие из-под слишком короткого подола.
Я ужасно удивилась – думала, честно говоря, что лавочник всё наврал, лишь бы набить цену, но ткань из Гримгоста, хоть и тонкая, и правда грела. Меня всю окутывало тепло, похожее на то, какое было от зелья. Кажется, тут не обошлось без магии.
Расстраивало
Это было как сбросить старую шкуру… и переродиться во что-то новое. Та, что шла сейчас рядом с ним рука об руку, была как будто ещё не совсем мной. Эту девушку я не очень хорошо знала и побаивалась ей быть. На меня оглядывались все прохожие. Это нервировало не на шутку. Я слишком привыкла прятаться от чужих взглядов – так всегда было безопаснее.
Но судя по всему, Бьёрн твёрдо вознамерился вытащить меня за шкирку из привычной берлоги, в которой я пряталась, и выставить на всеобщее обозрение.
Помимо сиреневого, он купил ещё одно платье – тоже слишком яркое, изумрудно-зелёное. По счастью, длинное, из плотной ткани. Обычной, не из Гримгоста. И подозреваю, что скупил бы полмагазина – судя по азарту в глазах. Кажется, его останавливало лишь то, что мы всё-таки были в путешествии и нельзя было слишком нагружать Клыка.
Мои ноги под платьем нежно трогали и грели новые чулки. Ткань была такая нежная и шелковистая на ощупь, что я ни на чём другом не могла сконцентрироваться.
Бьёрн, судя по лицу, тоже.
Так же молча он купил мне у ближайшего лотошника здоровенный, ещё тёплый пирожок и сунул в руку.
– Спасибо!.. – прошептала я и отвела глаза. Светлые пряди моих волос падали из-под отороченного мехом капюшона и рассыпались по груди волнами. На изысканной вышивке нового плаща, скреплённого серебряной фибулой в виде листка, смотрелись до удивления красиво.
Наверное, такая одежда любую сделает симпатичной.
Я робко подняла взгляд на мужа. Он почему-то избегал очень уж на меня смотреть с тех пор, как мы вышли из лавки ужасно довольного мэтра. Только думал о чём-то сосредоточенного. Я сильно подозревала, что о моих чулках.
– Теперь идём вон туда! – он потащил меня к самому последнему, стоящему чуть-чуть особняком, прилавку.
Когда я увидела выложенные на нём ряды поблескивающих под стеклом украшений… затормозила обеими ногами.
– Не-не-не-нет! – пробормотала в панике, сжимая упоительно пахнущий вареньем пирожок. – Я туда даже не подойду, ты меня не заставишь!
Я так не могу! Я не привыкла.
На меня никто никогда не тратил денег.
Мы с бабушкой шили мне одежду сами, перешивали из её старых платьев. Она была красавица в юности, говорил дед, и очень любила наряжаться, на чердаке нашего старого домика в пыльных сундуках было много тряпок. Если отрезать то, что побила моль, можно было скроить и…
– Спорим, заставлю? – угрожающим тоном поинтересовался муж. И впился в меня таким взглядом, что мне стало страшно на минуту. Потому что он выглядел так, будто в случае неповиновения готов взвалить меня на плечо и потащить, куда велено. У меня по спине побежали мурашки. Я предприняла ещё одну попытку
избежать неизбежного.– Ну зачем? Не надо… это уже слишком…
– Как это зачем?
– приподнял бровь он. – Потому что я так хочу. Мне нравится видеть, как у тебя загораются глаза. И вообще, привыкай! Ты не можешь ходить в обносках. Хочешь опозорить имя своего мужа?
Я вздохнула.
Запрещённый приём.
Конечно, раз надо для нашего спектакля, то надо.
…И всё-таки на прилавок я старалась не смотреть. Потому что возле каждого украшения на бумажных ярлычках были тщательно выведены красной тушью цифры. А счёту и письму меня дед обучил. Голова начала кружиться, как только я увидела цену на самом крохотном колечке. Поэтому я отвела глаза и замолчала, будто в рот воды набрала. А что? Подойти, подошла. А выбирать меня под страхом смертной казни не заставят.
Почему-то было ужасно стыдно тратить на себя деньги. Меня охватывал самый настоящий ступор. Чтобы как-то спрятать невыносимое смущение, я принялась оглядываться по сторонам – лавка ювелира была последней в ряду, и по правую руку от нас открывался полутёмный переулок, узкий, как ущелье, укрытый сгущающимися сумерками. Трех… нет, четырёхэтажные каменные дома! Высокие, как горы. Я такого никогда в жизни не видела.
Я пялилась на них, нервно переминаясь с ноги на ногу. Пирожок есть не решалась – было страшно, что закапаю вареньем новую одежду. Вот доберёмся до ночлега, сниму всё это… скорей бы уже!
Бьёрн как на зло никуда не спешил и рассматривал прилавок, а заодно неторопливо беседовал с продавцом. Оказалось, что сухонький седой старичок в очках живёт в Каупанге с самого рождения и неплохо знает историю города. Стремясь угодить богатому покупателю, он болтал как заведённый и с радостью отвечал на вопросы моего мужа. Я почти не слушала, сонная от усталости и впечатлений, лишь ловила краем уха доносящиеся обрывки разговора.
– …Как идет торговля, почтенный?
– Да не так чтобы бойко, господин! Вот стою допоздна, чтоб случайно клиента не пропустить. Уж пожалейте мою подагру, купите барышне своей что-нибудь…
– Что так?
– Ну как вам сказать… Пустеет наш Каупанг. Раньше тут пересекались торговые пути из северных гор на юг, да и асы не брезговали привозить свои товары. А иногда к нам попадали даже чудесные изделия йотунов… но с тех пор, как рядом с нами отгремела та ужасная война… всё разладилось.
– Что за война? – Насторожился Бьёрн.
Мужчины. Вечно им интересно про кровь, оружие и убийства. Люди всегда из-за чего-нибудь друг с другом воюют. Главное же, что война давно закончилась!
Я быстро потеряла нить беседы.
А потом мой сонный взгляд уловил какое-то движение в тёмном переулке. Я даже проснулась. Очень быстро поняла, что это. И сердце сжалось.
Мальчишка. Тощий, оборванный, ужасно грязный. Он смотрел на мой пирожок такими глазами…
Я знала эти глаза. У меня самой бывали такие же. Когда ты не ел несколько дней и что угодно отдашь за кусок.
Я протянула руку с едой.
Он испуганно отпрянул.
Боится. Кажется, его подманивать придётся. Как брошенного котёнка.