Невеста смерти
Шрифт:
Он пересел ближе и поднес ломтик сочного фрукта к ее губам. Под его горячим взглядом она замерла, а потом медленно открыла рот и прихватила кусочек, чуть коснувшись при этом губами его пальцев. Замирая от восторга, Кэм скормил ей еще кусочек, но против третьего она запротестовала.
— Неужели наелась?
Она кивнула — Гайе не хотелось наедаться сейчас, перед танцем. Она и так волновалась неимоверно, и кусок не лез в горло.
— А еще по глазам вижу, — не унимался Кэм. — Что тебя разбирает любопытство, что же я принес.
Она снова кивнула, а он развернул мешок и извлек оттуда музыкальный инструмент, один из тех, что перенял Рим у завоеванной им Греции. Гайя сразу узнала кифару — считалось, что на ней, в отличие от самбуки, играют мужчины. Ей осталось только гадать, где и как сумел этому выучиться Кэмиллус, которого растила одна мать, да и то без таких
Мелодия сразу заворожила Гайю — это была именно та музыка, которая кружилась у нее в голове целый день. Она тихонько приподнялась, сделала шаг на свободное пространство триклиния. Пальцы Кэма как будто следовали за ее ногами — извлекаемые им звуки совпадали с ее сердцебиением и послушно ложились под каждое ее движение.
Кэм чувствовал, что его руки сами ткут музыку, а глаза неотрывно следят за каждым движением Гайи.
В рисунке ее танца были гибкость и томность соблазна, а потом резкие всплески, мах ногой с прогибом, прыжок, вращение и снова соблазнительные волны. Завораживающая гибкость заставляла кружиться голову Кэма. Прогиб почти до пола, и снова взрыв с прогиба, вот Гайя резко вытянулась верх, на одной ноге сделала мгновенный шаг, скорее, выпад в сторону… И снова гибко-резкое скользяще движение и сумасшедшее вращение по кругу, и опять медленные и тягучие соблазняющие движения. Под тончайшей тканью были видны драконы, котторые при вращении ее гибкого тела тоже шевелились.
Перебор струн и танец Гайи слились воедино, и Кэм не мог остановиться, хотя и понимал, что девушка уже, наверное, устала. Гайя же усталости не чувствовала — к ней вернулось то удивительное чувство полета, которое она помнила с юности. Но вот музыка стала все более плавной и, наконец, остановилась. Васильковые глаза Кэма сияли от восхищения, он отложил кифару и подошел к замершей посреди зала девушке, словно присевшая на ветку маленькая птичка.
Не в силах что-то сказать, он обнял ее, вдохнул усилившийся от движений запах ее благовоний — и пропал. Он целовал ее так, как будто за ними гналась армия Спартака или Везувий уже начал извержение. Гайя, ошеломленная натиском его страсти и не ожидая такого бурного проявления чувств от всегда сдержанного Кэма, невольно начала ему отвечать — ведь в ее крови еще бурлило упоение танцем и музыкой.
— Я люблю тебя, Гайя… — выдохнул Кэм, глядя ей в глаза, сам похолодев от своей смелости. Он не боялся ничего, мог стрелу на лету поймать — а вот признаться в любви этой красавице с кошачими глазами смог только сегодня, да и то опьяненный без вина, потерявший разум от ее танца.
Гайя не ответила словами — но ее поцелуи и объятия стали не такими целомудренными как раньше, она перестала бояться его и вложила в свои ласки все то, что хотела бы сказать ему в свою очередь.
Кэм, не переставая целовать ее, осторожно освободил девушку от туники но не стал рвать нежную ткань, а на оборот, бережно и аккуратно, наслаждаясь самим действом, развязал пояс, расстегнул фибулы на плечах и невредимым отбросил невесомый нежно-розовый лоскуток. Гайя чуть слышно простонала в его объятиях, выгибаясь навстречу поцелуям, прижимаясь своей роскошной упругой грудью к его, широкой и твердой. Кэм только еще сильнее прижал ее гибкое тело к себе, продолжая целовать жадно и страстно, но в тоже время невыразимо нежно. Он только хрипло выдохнул, когда ее ноги обвились вокруг его талии и прерывистым голосом шепнул:
— Ты сводишь меня с ума, — замерев за миг до этого момента и награждая ее головокружительным поцелуем. Она улыбнулась и уже сама поцеловала его, зарываясь пальцами в его короткие и на удивление невероятно мягкие волосы. Эта ее улыбка и этот невероятный поцелуй окончательно заставили его потерять голову, и он уже не помнил как сумел добраться до ее спальни. Он не помнил ничего кроме нее — его Гайи — такой сильной, такой страстной и такой нежной. И снова головокружительный поцелуй и еще более головокружительный древний танец.
Гайя проснулась в объятиях Кэма — он прижимал
ее к груди, словно боялся, что она сбежит или ее унесет Геката. Она открыла глаза и поняла, что разбудил ее нежный поцелуй:— Прости, — прошептал Кэм и потерся носом о ее волосы, еле слышно пахнущие лотосом, вдохнул этот запах, словно пытался запомнить его навеки. — Прости, что разбудил. Но мне пора, а я не мог просто так уйти, не попрощавшись с тобой.
— Я провожу тебя, — она тихонько заворочалась в его руках.
Но Кэм остановил ее так, как останавливают просыпающегося не вовремя котенка — погладил по спинке, расправил волосы на голове, убрал со лба и шеи непослушные пушистые кольца:
— Не надо. Отдыхай.
— Но я не могу допустить, чтобы ты ушел голодным!
— Нас с Рагнаром кормят у Марциала. А промчаться верхом мне приятнее на пустой желудок. Ванной твоей воспользуюсь, если не возражаешь.
Он осторожно переложил ее голову со своей руки на подушку:
— Спи, красавица. Отсыпайся. Тем более, что завтра у нас всех непростой день.
Он ушел, а Гайя успела вспомнить, что завтра, на четвертый день после июльских ид, отмечаются Лукарии, праздник в честь освобождения Рима от нашествия галлов. И все те, кто защищает Рим ныне, соберутся в храме Беллоны на торжественную церемонию. Придется и ей там присутствовать — храм Беллоны небольшой, и пригласили по традиции только офицеров, начиная со старшего центуриона. Она вздохнула с облегчением — большинство ее друзей будет там.
Церемония в храме Беллоны, богини войны, почитающейся в качестве то матери, то сестры, а то и вовсе кормилицы бога войны Марса, как и ожидалось, тянулась долго. Гайя и Кэмиллус сумели отрешиться от происходящего, и, сохраняя безупречную выправку, с выражением проникновенности таинством момента на лице и с начищенными шлемами на сгибе левой руки думали каждый о своем, а точнее, друг о друге. Более горячие и подвижные Марс с Дарием уже извелись от необходимости слушать мерный речитатив жрецов, повторяющих слова ритуала, сложившегося сразу после того, как «гуси Рим спасли». Но гуси и те жили при храме Юпитера, а небольшой двор храма Беллоны, построенного почти пятьсот лет назад, когда и Форум-то представлял собой заболоченную низину, и не рассчитанного на такое количество людей, с трудом вместил всех если и не особо желающих участвовать в церемонии, то хотя бы обязанных делать это. Единственным из спекулаториев, кто откровенно наслаждался происходящим, был Квинт. Он вырос в деревне, с трудом поступил в армию в самую легковооруженную пехоту, то есть на верную смерть, и за свое первое жалование не мог даже расписаться, неумело вертя стило в черных заскорузлых пальцах, еще не отмывшихся от въевшейся с детства земли. И вот он центурион элитной спецкогорты, и этот путь проделал совершенно самостоятельно — а кто мог бы порадеть сыну крестьянина, выращивающего всей семьей капусту?
Префект спекулаториев в это время вместе с императором, сенаторами и высшими военачальниками — легатами и префектами — участвовал в такой же церемонии, но в храме Марса.
Но вот наконец, беллонарии в черных одеяниях и своих несуразных колпаках, потрясая двойными секирами, исполнили заключительный гимн, пронесли по кругу атрибуты богини, меч и бич, возложили на место, возле ее же колесницы, на которой рона и изображалась на многочисленных фресках, причем все время в центре битвы.
Некоторые офицеры, знавшие Гайю, заметили это совпадение и стали подмигивать ей по-дружески, показывая глазами на изображение статной женщины, управляющей бешено мчащейся в гущу сражения колесницей. Девушка слегка зарделась, улыбнулась и предпочла отвести от них глаза.
Но тут к ней, стоявшей в кругу друзей и среди других офицеров, не торопившихся расходиться в этот праздничный день, подошел один из старших центурионов легиона, лишь месяц-полтора назад вставшего под стенами города на отдых и переформировку. Офицеры этого легиона уже успели познакомиться поближе в основном с товарищами из когорт урбанариев и вигилов, потому что их отправляли дежурить в патрулях, а с кем еще можно поболтать по-свойски на ночной улице? Только с таким же патрулем.
Довольно молодой, чуть старше Кэма, который в компании друзей Гайи был по возрасту самым взрослым, старший центурион был бы красив, если бы не наглое, развязное выражение лица и кривящая большой рот самодовольная усмешка. Он уверенно, в развалочку прошел через двор, заполненный группками офицеров, оживленно обменивающихся новостями и вспоминающих общих знакомых — воюющих на всех пределах Ойкумены или уже охраняющих поля асфоделий в царстве Аида.