Невеста против
Шрифт:
— Позволите полюбопытствовать? — улыбаюсь и, не церемонясь, разжимаю тонкие пальчики.
Кажется, я опять грубо нарушил этикет, но меня это не заботит, я позволял себе и куда более грубые вольности.
Книжка оказывается пуста, кроме, разумеется, одного имени, вписанного в книжку аккуратным почерком. «Крайнов» — чертов граф снова возникает перед мысленным взором и ухмыляется надо мной!
— Кажется, я готов помочь вам, графиня, — одаривая девушку опасной, хищной улыбкой, произношу вслух.
— Я не прошу вас помочь МНЕ, я прошу вас спасти родного племянника, — она тут же поправляет меня.
— И все же, я сделаю это не ради него!
Она молчит, предчувствуя опасность.
— Вы уверены, что готовы на все ради него? — испытываю почти непреодолимое желание схватить девчонку и попробовать ее страх на вкус. Хочу коснуться нежной кожи, вырвать испуганный вздох из ее легких, сжать в руках, не позволяя высвободиться и убежать.
— Говорите, — сдавленно произносит девушка.
— Я попрошу у вас самую малость, графиня: всего одну ночь, проведенную в моей постели, и вы получите желаемое! — я сохраняю внешнее хладнокровие и держу руки при себе.
Откуда же взялась эта слепая жажда присвоить себе чужую женщину? Эгоизм? Соперничество? Глупое ребячество! И все же я твердо осознаю опаляющее желание обладать этой маленькой гордой девушкой, подавлять ее, усмирять и … укрощать.
— Как вы можете, — растерянно произносит графиня. — А ваша супруга? Ведь вы женатый человек, а это измена, предательство! — с упреком произносит девушка.
Я готов рассмеяться ей в лицо, но сдерживаюсь, скрещиваю руки на груди и торжественно заявляю:
— Увы, но нас с вами постигло одно и то же несчастье, графиня! Я вдовец и лично мне никого предавать не придется!
Она нервно закусывает губу, заставляет себя поднять подбородок еще выше, буря в глазах так и норовит хлынуть через край, но девушка лишь едва заметно качает головой в отрицательном жесте и отступает к выходу, желая покинуть кабинет и спасти уже не моего племянника, а хотя бы себя любимую.
Не думал, что это настолько ее ранит! Крайнов так хорош, что я вызываю только ужас и неприязнь? Спокойно возвращаю ей бальную книжку, игнорируя мертвый, безучастный взгляд карих глаз. Мне нравится касаться ее, нравится вызывать в ней страх и в то же время… ее страх где-то глубоко внутри царапает меня, вызывает отторжение, словно там внутри еще не все умерло, словно во мне еще осталось что-то, способное чувствовать и сопереживать… Вздор!
— Не спешите с ответом, я позволю вам подумать, графиня! Но недолго! Пятый тур вальса — вы отдадите свое предпочтение другому кавалеру: выберите меня, вместо вашего горячо обожаемого графа! — я вежливо и учтиво улыбаюсь, она же кажется бездушной тряпичной куклой.
Графиня медленно разворачивается и уходит, не произнеся больше ни слова, дурацкая бальная книжка падает на пол, но она этого вовсе не замечает, исчезая в дверном проеме.
«Олли, дорогой, ты снова ранишь меня, причиняешь мне невыносимую боль, лучше бы ты ударил меня, чем это! Я не вынесу твоей ревности, она душит меня! Почему ты не видишь, что разрушаешь все светлое, что есть между нами!? Я не смогу так жить, слышишь?» — нежный, надломленный голос Амалии раздается в моей голове.
В каждом слове столько боли и разочарования, что грозный герцог Богарне больше не в силах это терпеть. Он, этот бесхребетный дурак, опускается на колени
и целует ее руки, клянется верить ей одной и никому больше! И все ради их счастья, ради ее любви, ради теплого взгляда, которым она тут же одаривает его. Он поцелуями иссушает слезинки на ее щеках, он готов положить целый мир к ее ногам. Она же так доверчиво прижимается к его груди, вслушивается, считая удары сердца, шепчет ласковые слова и улыбается…так тонко и осторожно препарируя его душу, подчиняя и порабощая…лишая его слуха, зрения и обоняния, превращая в жалкого безобидного калеку, шута в глазах окружающих…Я не замечаю, в какой момент в моей руке снова оказывается бокал вина, не ощущаю его вкуса. Тонкий хрусталь рассыпается в сжатой ладони и впивается в кожу, а мне всего лишь хочется снова почувствовать чужую боль и унижение — это успокаивает меня и позволяет жить дальше!
«Словно тебя никогда не существовало, Амалия! Ты больше не сможешь отравлять мой мир своим ядом, теперь это только моя прерогатива!»
Часть 2. Глава 12
Да что же не так с этими мужчинами? Или со мной? Я проклята? Обречена? Что за выбор они мне предлагают? Мир сошел с ума?
Я вне себя от гнева и разочарования, я по-настоящему в отчаянии! Еще совсем недавно я была огорчена поведением Крайнова, но твердо уверяла себя в том, что все к лучшему, что граф наконец-то показал свой истинный облик во всей красе! У меня и в мыслях не было ответить согласием на его непристойное предложение, и я была уверена, что, поговорив с герцогом, добьюсь понимания. Я полагала, что он поверит и поможет нам! А в результате чувствую себя жалкой овцой, загнанной в угол матерыми и оголодавшими волками!
Герцог, в котором я сразу же узнала того самого хмурого ревнивца Оливера, до безумия влюбленного в свою жену, показавшего мне истинную ценность танца и музыки, казался совершенно другим человеком. А где же тот незнакомец, что являлся мне во снах в виде туманного образа, вдохновляющего меня к борьбе день ото дня?
Нет, я решительно не могла ему противостоять: кажется, такого со мной еще никогда не случалось. И дело даже не в его необычной внешности, более подходящей русскому богатырю, суровому викингу, но уж точно не французскому дипломату. Нет, он подавлял меня одной силой своего взгляда, в его серо-голубых глазах было столько льда и стали, что я боялась дышать полной грудью, боялась пошевелиться.
Зачем я ему, что за игру он затеял? Неужели все в этой жизни сводится к одному и тому же — низменному стремлению удовлетворить свои потребности?
Голова снова кружилась, виски неприятно сдавливало, и я с трудом добрела до кушетки. Мне просто необходимо перевести дух и немного прийти в себя.
Выбор… никакого выбора у меня нет. Только герцог способен помочь Эрику! У меня нет связей, чтобы добиться желаемого своими силами, я не смогу одолеть отца в этой схватке без посторонней помощи! И не смогу посмотреть в глаза сестре, если не спасу австрийца!
Моя мигрень не отступает, и яркий свет сильно раздражает глаза, которые снова слезятся. Но ведь я вовсе не желаю рыдать на радость публике! Их голоса, противный смех, восторженные и фальшивые восклицания оглушают меня. В огромном, просторнейшем помещении мне вдруг невыносимо тесно и не хватает воздуха.
Я поднимаюсь на ноги и, поддавшись порыву, направляюсь к выходу. Желание сбежать и оставить графа и герцога ни с чем кажется крайне соблазнительным. Пожалуй, это сбило бы спесь с каждого!