Чтение онлайн

Я расправил крылья. Либресса наслаждалась пиром феромонов. Я чувствовал, как бьется ее сердце на моей спине. Вскоре мы сцепились идеально. Я добрался до ее уютно спрятанных гениталий своим сперматофором, своим эротическим якорем, что гарантирует нам: случившееся ниже не повторится здесь. Выскользнуть! Разве можно придумать более изощренное проклятие для человеческого рода?

Сцепившись гениталиями, мы развернулись так, чтобы смотреть в разные стороны. Я не хотел, чтобы мое лицо отвлекало ее от наслаждения, и настаивал, чтобы мне дали наслаждаться одному. Струящийся из дыхалец воздух разжигал нашу страсть.

Айра и Руфь совсем затихли.

– Я

кончил, Руфь! О, господи! Я кончил!

Если бы Либресса и я оказались лицом к лицу, стали бы мы издавать такие звуки?

Мой твердый фаллос вошел во чрево Либрессы уверенно, целиком. Телеология. Я не смог бы сделать это иначе, даже если бы захотел.

Нет ничего чудеснее, чем сидеть абсолютно неподвижно, зная, что химия сработает безукоризненно и доставит тебе безграничное удовольствие. С блаженным содроганием я выбросил в Либрессу сперматофор, аккуратную капсулу ДНК. Тепло струилось от меня. Я был умиротворен.

– Это было прекрасно, – промурлыкала Руфь. – Только нужно придумать, как оставаться вместе до самого конца. А то очень грязно.

Как хорошо, что не нужно разговаривать теперь, когда вожделение прошло. Ни вранья, ни преувеличений, ни обещаний.

– Почему люди все усложняют? – спросил я. – Потому что сексуально беспомощны? Или кода – и есть настоящая любовь?

Руфь лежала на Айре, гладя его лысеющую голову.

– Недостаток феромонов, – сказала Либресса. – Как может вид правильно выбирать, привлекать партнера и спариваться без основной химии? На что они рассчитывают? Это же хаос. Только представь, как феромоны изменили бы жизнь Руфи.

Я себе представляю. Химия заставила бы Айру изменить образ жизни и сделать предложение в течение часа. Он превратился бы в ее раба, верного и благодарного. Но сам себя убеждал бы, что их связывает не его зависимость от ее секреции, а культура и духовность.

Но зачем возиться с ним? Руфь прогулялась бы вокруг квартала и, точно Крысолов, привела за собой стаю голодных поклонников. Она бы обласкала одних и прогнала других, уверенная, что в любой момент найдет новых, столь же приятных. Айра не выдержал бы конкуренции. Руфь была бы слишком безмятежна, слишком счастлива.

– Думаю, она могла бы заставить его вытащить заначку и отнести в банк, – сказал я.

– Или свернуть купюры трубочкой и засунуть ему в нос. По желанию дамы. Кто знает, что за фантазии таятся под внешностью простушки.

Я махнул усами:

– Не стоит об этом. С тем же успехом Бен Франклин выскочит из шкафчика на пробежку. – На меня нахлынула посткоитальная печаль. – Ладно, давай серьезно. Какая женщина может снести крышу этому трусу?

Я перебрал свой скудный запас: Руфь – нет; Цыганка – пройденный этап; Фэйт – нет. Этим мои знания и ограничивались.

Зашумел унитаз, и Руфь вернулась в кровать.

– Итак, – сказала она, – хочешь еще поговорить про духи Элизабет?

Все двести Либрессиных глаз будто решили выпрыгнуть из орбит. Элизабет! Недотраханная блондинка. Ну конечно!

Остается лишь устроить их с Айрой роман.

Мы с Либрессой направились в столовую. В холодном дереве сиянием из-подо льда отражался тусклый, бледный свет.

Мы пришли в свой новый дом, под кусок плинтуса. Там тоже было холодно. Единственный вход – трещина между слоями краски, что копились лет восемь, не меньше. Человеческий глаз крошечную щелку не замечал; нередко я думал, что лучше бы и мне ее никогда не видеть. Наше время –

ночь. Когда-то наши патрули оккупировали далекие рубежи квартиры. Но сейчас, докуда хватало взгляда, граждане вжимались в стены и пол пещеры. Здесь очень легко пасть духом.

Внутри пришлось идти по головам спящих.

– Простите, простите, простите, – бормотала Либресса, когда эти головы стукались об дерево. Харрис Твид врезался в нас и выпрыгнул из-под плинтуса, немедленно выпустив струю газа, достойную лошади. Очень тактично с его стороны выйти для этого наружу.

Мы нашли граждан, с которыми беседовали накануне. Я рассказал о вечерних событиях и резюмировал:

– Элизабет – вот движущая сила денег. Она вполне может задурить Айре голову.

– Она дура, это точно. Как все блондинки, – сказал Рейд. – Две предыдущие были брюнетки. Как и Айрина мать, пока в рыжий не выкрасилась.

– Эта красивее, – заметила Либресса. – И она шикса.

Рейд потряс головой:

– Думаешь, Эдип предпочел бы спать с шиксой?

– Как бы там ни было, – сказал Бисмарк, – ты только что сказал, что даже Цыганка не в состоянии устранить Руфь. А преданная Оливеру бесстрастная Элизабет как справится? На кой ей это вообще?

Либресса молчала. Ответа не было.

– Сексуальные вкусы животных с феромонами определяются всего несколькими атомами, – заявил я. – Айра, в отсутствие твердой руки химии, неразборчив. Его вкус можно изменить.

– И все-таки, – настаивал Барбаросса, – с чего ты взял, что Элизабет в состоянии сделать то, что даже Цыганке не под силу?

– Элизабет – высокая блондинка, стройная и красивая. Недоступна, поскольку замужем, табуирована религией. Она даже соблазнительнее – и в отличие от Цыганки не завоевана и живет по соседству.

– Пусть так, но каким образом ты их сведешь? Общественные условности против них, а они цивилизованные люди, – сказал Бисмарк.

– Если не можешь воздействовать прямо на них, заставь помочь их партнеров, – вмешался Гете.

Гениально. Но когда я спросил, есть ли добровольцы для этой кампании, никто не отозвался.

– Это касается только тебя и Айры, – сказал Гете.

– Ты мне подал отличную идею. Я же для всех стараюсь, – сказал я.

– Тот, кто сочтет, что в его интересах поступать, как ты, полагаю, к тебе присоединится, – ответил Бисмарк, отсалютовав усиками.

Тараканья логика.

Я ушел. Дело касалось меня и Айры – и никакие советы на данный тревожный факт не повлияют. Смогу ли я его убедить? Достаточно оглядеться во тьме плинтуса, чтобы понять: я имею дело с животным, лишенным не только нормальных страстей, но также здравого смысла и гордости. Преданный искоренению дискриминации и нищеты в крошащемся центре города, Айра загнал нас в самое тесное гетто на свете, изводил голодом, запугиванием и бессистемными убийствами. Быть может, он пренебрежет мягкими тараканьими методами, и мне придется стать жестоким, как человек, дабы он проявил сочувствие.

В глубине плинтуса наши малыши – нимфы – играли в «летучую мышь». Эту игру они придумали после переезда сюда. Штук тридцать личинок цеплялись задними ногами к деревянному краю отверстия в плинтусе, болтая остальными ногами и крошечными усиками. Суть игры – продержаться дольше остальных, пока наверху не останется только один – «млекопитающий». Прикосновения формально запрещены, но вскоре усики начинают со свистом вращаться, словно бола, и личинки сбивают друг друга. Спавшие внизу взрослые матерились, когда детеныши приземлялись им на спины.