Чтение онлайн

— Я объявляю дискуссию оконченной.

— Ты не можешь сделать этого. Ты же сам сказал, что наступил век мудрости и просвещения, а не век Нерона.

Теперь уже во всей пиршественной зале воцарилась мертвая тишина. Сатурнин закрыл голову руками. Раньше он молил богов, чтобы дерзость и бесстрашие Марка Юлиана с годами хотя бы немного поутихли. Но этого не произошло. Однако несмотря на свой страх за жизнь Марка, старик не мог не чувствовать в глубине души восхищение готовностью Юлиана бескомпромиссно следовать своим принципам, куда бы ни вела эта опасная дорога — пусть даже в пропасть кровожадного дракона.

По лицу Домициана было видно, что он серьезно задет за живое.

Марк понимал, что рано или поздно его власти над Императором придет конец: первобытная жестокость и грубость все больше овладевали душой Домициана и скоро уже никакими

— Мой отец заслужил всей своей жизнью право на то, чтобы люди знали его сочинения, — продолжал Марк Юлиан спокойным бесстрастным голосом. — Приказ, запрещавший его труды, равносилен уничтожению памяти о нем. Ты должен разрешить мне продолжить дело всей его жизни.

Юлия замерла, словно насмерть перепуганная птичка.

— Я сказал: нет, — произнес Домициан, лоб которого блестел от пота, хотя в пиршественной зале было довольно прохладно.

У Марка Юлиана было такое ощущение, будто он бьется в глухую стену.

Внезапно его осенила разгадка этой странной неуступчивости Домициана. Причем эта разгадка казалась до того очевидной, что Марк Юлиан изумился ее простоте и своей несообразительности. Он сделал довольно продолжительную паузу для того, чтобы в зале возобновились разговоры и их никто не подслушал.

— Хорошо, давай пойдем на компромисс, — предложил он Императору, понизив голос. — Я прекращу публикации трудов отца до тех пор, пока ты не одержишь победу над хаттами.

Домициан еле заметно вздрогнул и удивленно взглянул на Марка. О начале военной кампании еще никто официально не объявлял. К тому же Домициан терпеть не мог такого вмешательства в его тайные мысли и намерения. Его взгляд стал непроницаемым, он не желал больше открывать свою душу перед этим слишком проницательным человеком, догадливость и сообразительность которого временами казались ему просто несносными. Марк Юлиан понял одно — он правильно ухватил суть дела: запрещение подобного рода литературы могло последовать только в одном случае — если Домициан планировал начать военную кампанию против тех варварских племен, о которых писал его отец, самым же вероятным противником в предстоящей войне могли быть только воинственные хатты. Книги отца могли умалить значение великой войны, развязываемой Домицианом, потому что содержали неприкрашенную правду о том, что варвары бедны и маломощны в военном отношении, что у них лишь каждый десятый имеет на вооружении меч, что у них на удивление плоха организация и дисциплина в войске, что они сражаются не за добычу, не за военные трофеи, а прежде всего за землю, поскольку их методы ведения земледелия очень несовершенны и через десять лет их возделанные поля становятся непригодными для дальнейшего использования. Вот и вся крамола, содержавшаяся в книгах отца, именно из-за нее они были запрещены.

— Скажи мне имя того человека, который сообщил тебе о моих планах.

— Мне никто не сообщал ни о каких планах, мой господин.

— Ну хорошо, я верю тебе, мой премудрый колдун, — отозвался Домициан, делая вид, что ему наскучил этот разговор. — Я уступаю тебе. Пусть будет так, как ты сказал.

Холодная улыбка тронула уста Домициана. От этой улыбки по спине Марка Юлиана пробежал холодок и он почувствовал сильную тревогу. Нет, Домициан вовсе не уступил; по мнению Марка, он вообще был неспособен на уступки.

Домициан тут же вернулся к своей рыбе, как будто и не было никакого разговора. Евнух Карин поспешил к своему господину, чтобы наполнить его чашу вином. При резком движении юноши туника на его спине чуть соскользнула вниз и Марк Юлиан заметил багровые рубцы на его коже — следы от хлыста; они выглядели совсем свежими и, вероятно, все еще причиняли Карину сильную боль. На Марка нахлынули воспоминания: он сразу же вспомнил об Эндимионе, запахе мочи, злобной ухмылке Гранна, всей окружавшей его в ту пору вони, сулившей существование, полное душевной и физической боли, и преждевременную гибель. «За пределами этого мира утонченных удовольствий, — думал Марк Юлиан, — кроется совсем другой мир, изобилующий такими страданиями и муками, которые недоступны пониманию свободного человека. Почему общество до сих пор не услышало голоса философов-стоиков? Они ведь не молчат, а говорят достаточно громко и внятно, но люди затыкают уши, не желая слушать их. Рабство не может считаться естественным состоянием точно также, как смерть от ножа убийцы не может считаться естественной смертью».

Домициан поймал Карина за руку и быстро прошептал ему несколько

— Знаешь, наша бедная Юнилла, — продолжал Домициан, язык которого начал заметно заплетаться от выпитого вина, и довольно недоброжелательно взглянул на Марка Юлиана, — всегда без всяких на то причин очень любила меня. И все же она остается верна тебе, о чем свидетельствуют ее постоянные просьбы, обращенные ко мне. Как ты думаешь, о чем она просит? Она хочет, чтобы я приказал тебе снова жениться на ней. Только это, возможно, доставит ей истинную радость в жизни и сделает счастливой.

— Ты угрожаешь вновь соединить меня с этой ядовитой коброй? Как расценивать твои слова — говоришь ли ты сейчас как Император или как мой друг?

Юлия зажала рот рукой, чтобы помешать себе громко рассмеяться.

— Вижу, мой друг, тебе нравится дразнить палкой тигра, — воскликнул Домициан довольно дружелюбно. — А теперь тихо! Моя труппа египетских танцоров готова к выступлению.

Раздались негромкие удары гонга, призывая всех к тишине и вниманию. Позади стола Императора была установлена небольшая сцена, к которой подошли музыканты. Раздались звуки флейт и барабанов. На сцене появились слуги, изображавшие египетского бога Анубиса, на них были маски шакалов, они установили на сцене огромную деревянную декорацию, раскрашенную под камень, — это была одна из величественных египетских пирамид; высота декорации достигала второго этажа большого дома. Внезапно все четыре плоскости пирамиды упали и на сцену выбежала под восторженные крики гостей сотня танцоров. Они взяли в руки факелы и начали исполнять, — как сообщил Домициан, наклонившись к Марку Юлиану, — танец змей. На смуглых танцовщицах с огромными призрачными глазами, подведенными черным контуром, не было ничего, кроме поясов из змеиной кожи на талии и шапочек с оперением на головах, их позолоченные соски мерцали в тусклом свете факелов. Танцовщицы извиваясь рассыпались по всему залу, скользя между столов, кружась и подпрыгивая с такой легкостью, словно их ножки не касались мраморного пола. Флейты громко надрывно играли, барабаны грохотали в полную мощь.

Рядом со столом Императора вновь появился Карин — по-видимому, он выполнил поручение Домициана: он протянул Императору свиток, содержащий какой-то государственный документ.

— Я набросал тут несколько эдиктов, восстанавливающих некоторые правила в отношении вольноотпущенников и рабов, — прокричал Домициан Марку Юлиану сквозь оглушительный шум, — и хочу, чтобы ты посмотрел мои наброски.

«Почему именно сейчас?» — мелькнула в голове Марка Юлиана тревожная мысль, но он взял документ и начал читать. В этот момент Домициан указал на одну из танцовщиц.

— Видишь вон ту девицу? Ту, которая вертится, словно угорь на раскаленной сковородке? Я хочу провести с ней сегодняшнюю ночь. И обрати внимание, как надует губы от обиды мой избалованный Карин!

«Карин будет только рад», — зло подумал Марк Юлиан и снова углубился в чтение. Многое из того, что он прочитал в этом документе, не вызвало у него никакого удивления. Этого и следовало ожидать от Домициана, ставшего правителем. По существу многие пункты проекта представляли собой возвращение к старым порядкам. Эдикт имел целью восстановить обязанности вольноотпущенников перед своими бывшими хозяевами. Он запрещал им занимать определенные государственные посты. В проекте документа Марк Юлиан заметил несколько забавных моментов: например, он предусматривал очень строгие наказания за ввоз евнухов, в то время как у самого Домициана, по иронии судьбы, было с полдюжины таких евнухов. Марк Юлиан почти уже пробежал весь свиток до конца и начал удивляться, зачем Домициан показал ему этот документ, как вдруг увидел строки, приковавшие к себе его внимание. В пункте, обозначенном как наказание за «подстрекательство рабов к бунту», запрещалось рабам посещать лекции и занятия по философии без согласия их хозяев.

Добрая половина учащихся школы Марка Юлиана состояла из рабов. Их право посещать эту школу никогда никем не оспаривалась — вне зависимости от того, приходили ли они на занятия тайком или с согласия своих хозяев. Честно говоря, Марк Юлиан никогда даже не удосуживался спросить их об этом. Весь смысл его начинания состоял именно в том, чтобы дать возможность рабам, людям униженным и обездоленным, получать образование в его школе. Этим деянием он воздавал дань памяти Эндимиона, несчастного мальчика, который так страстно стремился стать полноправным человеком.