Несовершеннолетняя
Шрифт:
— Эх, дурак! — ласково сказал Зорька. — Теперь будет хлеб, пойми своей головой!
Но щенок, забившись подальше, повизгивал над пшеничным куском. Зорька швырнул ему еще и пошел в избу, довольный жизнью и собой.
…К концу месяца белые метели унялись, наладилась дорога, и до новых снегопадов нужно было вывозить колхозное сено. Стога стояли на дальних покосах, и обернуться с возом туда-сюда раньше позднего вечера нечего было и думать.
— Эх, подводишь ты меня! — досадливо сказал Зорька бригадиру, который и в воскресенье отряжал его по сено. — Ведь у меня девчонка. Сам, что ль, молодой не был?
Все-таки
Белый лес летел мимо. Рыжим комком проскочила по опушке лисица. Длинный гривастый Буланый, направляемый тугой вожжой, резко свернул в чащу, рассекая полозьями снег и тревожа косматые елки.
— Тпр-р, стой, сатана чернохвостая!.. — Зорька спрыгнул с саней и повел лошадь в поводу.
Сено туго шло на вилы: оно было тяжелое, черное, кое-где даже тронутое седой прелью. Прошлое лето было насквозь дождливое: копны по два раза раскидывали, развешивали на шестах, на кустах и сушили. Каждый навильник, который Зорька поднимал, весил не меньше пуда, а вместо травяного запаха сено пахло густым табачным настоем и морозом.
Навивая и очесывая воз, Зорька отплевывал труху и бормотал себе под нос:
Я не буду брагу пить, Котора брага пенится, Я не буду ту любить, Котора ерепенится…Воз Зорька вывел большой, заправский. Уж потом пожалел, что пожадничал: покос был низкий, и снегу сюда надуло по пояс. Буланый через каждые двадцать метров останавливался, тяжело поводя брюхом.
И Зорька тогда шел передом, топтал и проминал дорогу.
Когда вышел с возом на большак, день посерел. Зорька, пока навивал воз и воевал со снегом, распарился, а теперь озяб и, чтобы схорониться от ветра и белой пороши, шел позади воза, нахохлившись и сдвинув шапку на лоб.
Но и в спину дуло. Ваты в Зорькиной телогрейке после четырехлетней носки вроде бы и совсем не осталось. А новый пиджак надеть было жалко: в чем бы он тогда пофорсил перед Марианной? Он подумал о том, что уж сегодня вряд ли увидит ее, и ему стало очень досадно.
— Иди, черт!.. — прикрикнул он на Буланого, но только махнул кнутом, а ударить не ударил.
В окнах уже горели огни, когда Зорька вошел в свою избу. А тут было темно. Загородив ладонью, Зорька зажег лампочку: решил, что мать спит. И увидел Марианну. Она тоже спала, расстелив на лавке свой черный бушлатик.
Марианна пришла сюда еще за полдень. Она тихонько открыла дверь в знакомую уже избу и задержалась на пороге, не без опаски глядя на Зорькину мать. Та сидела на постели. По нижней рубашке змейками сползали две узкие черные косицы, и сквозь каждую, как прорость в дереве, проблескивала седая серебряная жилка.
— Это ты? — ласково удивилась Зорькина мать. — Ну, иди, иди!
Когда Марианна прошла вперед и села, она опять спросила
с живым интересом:— Имечко-то твое как? — И, узнав, вздохнула: — А я вот все хвораю, Марьяна. Как есть насквозь я вся больная. Каждый мой нервок токает.
— А где же ваш мальчик? — осведомилась Марианна.
— Мальчик-то? На работе, должно… В колхозе.
Марианна с сочувствующим любопытством смотрела на эту женщину. Беловолосый и широколицый Зорька был не больше похож на мать, чем голубь на ворону. Он был здоровый, веселый и живой, а мать походила на догорающую черную головню, которая вот-вот обуглится и загаснет.
— А у меня, Марьяна, парень-от князь, — сказала вдруг Зорькина мать, будто угадав Марианнины мысли. — Красотой в отца пошел. А меня-то ведь тоже по-уличному княгиней зовут.
И она с ничем не объяснимой откровенностью рассказала Марианне, что в двадцать девятом году, когда и колхозов здесь не было, жили по всему уезду выселенцы. Один такой пришел к ней, спросил, нет ли табаку. Она ему сорвала прямо на огороде три густых столба, научила, как подсушить. И насыпала ему зеленых бобов, дала редьки. Картошки еще не было, только зацветала.
— До чего же красивый мужик был, Марьяна! Сразу я в его влюбилась по самое сердце. Подождала-подождала, не придет ли вдругорядь, да и пошла сама его искать. Они, поселенцы-то, возле Мурояна уголь выжигали.
— И он был настоящий князь? — живо спросила Марианна.
— Самый настоящий! В Ленинграде раньше жил. Дом держали на восьнадцать комнат. — И она глубоко вздохнула. — Уж какой мужик был, Марьяна, в гробу буду лежать, дрогну! Я простая баба, а он со мной, как с ровней. Ты вот наших-то мужиков, хамла, не знаешь…
— Я ничего этого еще не знаю, — потупившись, сказала Марианна.
— И не дай Бог знать. Мой-то законный муж тогда на вербовке был. Он бы Зорьку придушил, да я, как ему приехать, парня-то схоронила у одной баушки. А потом мужик мой от воспаленья головы помер. Всего было мне двадцать пять годов… С тех пор одна сижу, а после Валерьяна моего Евгеньича другого мне не надо.
Зорькина мать улыбалась черным, диковатым лицом. Света в избе было мало, и Марианне сделалось жутковато.
— А как вас зовут? — спросила она, стараясь не смотреть в черные, немного раскосые глаза Зорькиной матери.
— Меня звать Зоя. А князь-то мой еще и Заенькой звал!..
Она засмеялась и, словно боясь, что Марианна уйдет и не дослушает, спешила досказать:
— Последний раз ночует он у меня, и вдруг посредь ночи бегёт ихний один: «Собирайся, Валерьян, поверка всем!» В эту же ночь их с Мурояна прямехонько на Чардынь, а оттудова неизвестно куда. Уж как я кричала, Марьяна! Веришь, волком выла!.. По снегу за ими ползком ползла. Вот с тех пор я свой главный нерв и попортила.
— А он?.. — вновь захваченная рассказом, спросила Марианна.
— У его кольцо схоронено было. От прежней, от законной жены. Он мне это колечко оставил. Больше не было у него ничего. Потом письмо прислал. Вот экими большими буквами! Знал, что малограмотная я. Пишет: «Назови ты моего сына Светозаром…»
Зорькина мать вздохнула и заключила:
— Потоль, Марьяна, я милого мово друга и видела! У Марианны сердце стучало неположенно часто: то, что она сейчас услышала, удивило, напугало ее. Ей показалось, что она не сможет теперь от всего этого отделаться.