Чтение онлайн

Принц, где теперь Роланд и Оливье,Где Александр, Артур и Карл Великий,Где Эдуард и прочие владыки?Они мертвы, они давно в земле.

У Дешана можно найти и прототип вийоновского потомственного пьянчуги Жана Лорана, и прием пародийного завещания с фиктивными

дарами, и наказ похоронить его на возвышении, предварительно завещав служанку священнику:

А когда меня Бог приберет,Пусть кюре мою девку возьмет.

Подобно другим средневековым поэтам, Франсуа Вийон клянет смерть, не гнушаясь при этом воспользоваться символами не воспринимаемой им куртуазной поэзии, воспевающей обман любви. Скажем, следуя Шартье, он соединяет смерть и любовь, внося свой вклад в извечную тему быстро уходящей красоты:

Весна пройдет, угаснет сердца жар,Иссохнет плоть и потускнеет взор.Любимая, я буду тоже стар,Любовь и тлен, – какой жестокий вздор!Обоих нас ограбит время-вор,На кой нам черт тогда бренчанье лир?Ведь лишь весна струит потоки с гор.Не погуби, спаси того, кто сир!

Впрочем, если говорить о галантности, то вечно испытывавший в чем-нибудь нужду поэт умел приспосабливаться. Ему приходилось включаться в игру, иногда с едва заметной усмешкой, а иногда и искренне. Когда его освободили из тюрьмы благодаря заступничеству Карла Орлеанского, он был в своих стихах искренен. А вот когда его отвергла Катрин де Воссель, то на фоне яростного «отказа от любви» куртуазно-лирический настрой поэзии Вийона стал выглядеть заметно менее естественным. Где начиналась пародия? И где она кончалась? Вполне возможно, что иногда Вийон превращался в двойника Алена Шартье.

Вийон брал у кого только мог. Но его гений принадлежал лично ему. «Это смех, полный слез и плача», – сказал Жан де Мён вслед за Гомером и многими другими. «Смеюсь я, плача», – писал потом Жан Ренье. Ту же самую мысль несколько менее четко выразил Ален Шартье: «Глаза мои плачут внутри, смеясь

снаружи». «Смеюсь я ртом и плачу глазом», – написал в свою очередь скверный поэт Жан Кайо на «книге» Карла Орлеанского, а тот не отказал себе в удовольствии удлинить фразу:

В притворной улыбке кривятся уста,Но сердце дрожит от рыданий.

А Вийон взял и своим «смеюсь сквозь слезы» превратил прописную истину в настоящую жемчужину. Из древних хранилищ извлек он и сетования Прекрасной Оружейницы. Быстротекущее время и ужас старения стали темами поэзии едва ли не с тех пор, как люди впервые в водных зеркалах увидели свое отражение.

Важная особенность гениальности – способность представить тривиальное как вечное. У Вийона не так много свежих тем и идей, но зато избитые он превращает в шедевры, трагедии, драмы. Та же тема быстролетящей и безвозвратной молодости под пером гения становится яркой жанровой сценой «всех времен и народов»:

Так сожалеем о былом,Старухи глупые, седые,Сидим на корточках кружком,Дни вспоминаем золотые, —Ведь все мы были молодые,Но рано огонек зажгли,Сгорели вмиг дрова сухие,И всех нас годы подвели!

Подобным образом избитая тема «Sic transit gloria mundi» [54] , о которой писали древние и современные Вийону мудрецы Кирилл Александрийский, святой Ефрем, Боэций, те же Шартье, Дешан, Шастелен, под пером Франсуа Вийона не просто обретает гениальный рефрен – «но где снега былых времен?» – но облекается в формы отточенного языка, легкой иронии, «заговорщического подмигивания читателю».

Школяр, обучавшийся «искусствам», не проявлял особой набожности: вся его религия сводилась к тому, чтобы, вопреки не вполне богоугодным делам, избежать ада:

Конец ознакомительного фрагмента.