Непримиримая одержимость
Шрифт:
— Я возьму ключи у Рауля и пригоню машину. Я отвезу тебя домой.
Он задержался на секунду, уже повернувшись к двери. Потом вернулся и мягко поцеловал меня в лоб. Моё сердце остановилось.
Что это было?
— Сейчас вернусь, — тихо сказал он.
Стоило ему выйти из кабинета через переднюю дверь, как я поднялась на ноги и выскочила через заднюю. Возможно, я плакала, пока бежала к общежитию, прижимая к себе разорванную блузку и молясь, чтобы никто меня не узнал.?
Дрожащими
Мы делили скромную квартирку, которую успели обжить и сделать своей. Узкий коридор вел в уютную гостиную, где вдоль одной стены была встроенная мини-кухня – маленький холодильник, раковина и двухконфорочная плита. Небольшой стол служил нам и обеденной зоной, и местом для учёбы. По обе стороны гостиной находились две спальни, а между ними теснилась маленькая ванная с душевой кабиной.
Ничего особенного, но мы были благодарны и за это. Иметь отдельную квартиру – роскошь для жизни в кампусе, а Амели была идеальной соседкой… хотя сейчас я была рада, что её нет.
Мне нужно было прийти в себя. Профессор Максвелл, наверное, в ярости, что я снова сбежала от него. Я внезапно поняла, что он, скорее всего, уже писал или звонил мне, но его сообщения просто не доходили – я заблокировала все незнакомые номера еще в выходные.
Я сняла сандалии и сбросила порванную одежду, прежде чем зайти в душ. Хотелось тереть кожу до тех пор, пока не пойдет кровь.
Не знаю, сколько времени я простояла под струёй, но вода стала ледяной к тому моменту, как я отмыла каждый сантиметр кожи, к которому он прикасался. Сколько бы я ни мылась, мне не удавалось стереть стойкий шлейф его янтарного аромата. Он вызывал нежеланные образы – его грубые руки, горячее дыхание у моей шеи, то, как профессор Максвелл доминировал в каждый момент и не позволял мне уйти. Кожа запылала при воспоминании о его прикосновениях – требовательных, собственнических, почти одержимых.
Когда он вообще начал испытывать ко мне сексуальное влечение?
Может ли это быть частью какой-то болезненной одержимости моими шрамами? Его интерес к ним был тревожно очевиден с момента, когда он впервые их увидел – отсюда и перемены в моем рационе, и в повседневной жизни.
А может, его возбуждала сама идея секса с неопытной девушкой? Я вспомнила его интерес, когда на яхте упомянула о своей неповрежденной девственной плеве. В его взгляде что-то изменилось, появилось почти первобытное влечение к тому, что он воспринимал как нетронутое и незапятнанное.
Он был учёным до мозга костей и видел в этих физических атрибутах ключи к более глубокой тайне внутри меня, которую он был полон решимости разгадать, невзирая на мой комфорт или согласие. Его особый интерес к моим шрамам и девственности складывался в тревожную закономерность. Это рисовало портрет мужчины, чьи желания подпитывались пугающей смесью собственничества и болезненного любопытства к тому, что он не мог буквально препарировать.
Я завернулась в белый пушистый халат и уставилась на зеркало. Мои пальцы замерли над повреждениями, которые он нанес – следы на шее, где он душил меня, синяки на руках от его хватки, ссадины на
коленях от ковра.Я думала, что полностью оцепенею, но обычная апатия, которую демонстрировал мой язык тела, отсутствовала. Распухшие глаза странно горели, кожа порозовела, а щеки покрылись ярким румянцем.
Я никогда не подпускала никого слишком близко. Я жила внутри крепости, которую сама же построила, но он сумел разрушить мои стены. Почему я не ушла в себя, как обычно? Это была моя защитная реакция по умолчанию. Вместо этого я выглядела живой.
Я покачала головой.
Со мной было что-то не так. Логичнее всего было бы позвонить психотерапевту, но я медлила, опасаясь, что она сообщит о нашем разговоре в правоохранительные органы. По закону она обязана была сообщать о преступлении.
Но было ли преступление? На яхте мы действовали по обоюдному согласию, и заниматься сексом – не противозаконно. А во второй раз… граница согласия оказалась слишком размытой, возникшей из глубокого недопонимания, а не из злого умысла.
Возможно, всё еще можно было исправить, и мне не стоило рисковать, предавая это огласке.
Хотя отец и лишил меня поддержки, он бы пошёл войной на Максвеллов, если бы узнал о случившемся. Это обострило бы их и без того ухудшающиеся отношения и втянуло бы меня в эпицентр самого громкого скандала года. Я не выдержала бы такого внимания. Дэймон подумал бы, что я соблазнила его брата после того, как годами без стыда преследовала его. Хуже всего – профессор Максвелл потерял бы свою лабораторию и репутацию.
Никто не выиграл бы, если бы я сообщила об инциденте. Лучшее, что я могла сделать, – это стереть его из памяти и притвориться, что последних нескольких дней никогда не было.
— Эй! Я принесла твой любимый лавандовый латте.
Голос застал меня врасплох, и я резко повернулась лицом к соседке. Я разглядывала свое отражение в зеркале и не слышала, как она вошла. В руках у неё были два стакана кофе из нашего любимого университетского кафе – Бейглтаун. Мы частенько там завтракали, обедали, и просто отдыхали. Она поставила один из стаканов на стол; на крышке было выведено мое имя – Роза.
Несколько секунд Амели пристально смотрела на меня.
— В тебе что-то изменилось. Но в хорошем смысле. Что произошло?
Я украдкой снова взглянула в зеркало. Большую часть следов после нападения я скрыла, а халат скрывал ссадины от ковра. Могла ли она понять что-то по моему лицу?
Амели ткнула в меня пальцем.
— Стрижка?
— Нет.
Она подозрительно прищурилась.
— Ты буквально светишься. Я слышала о «вампирских» процедурах для лица – там используют кровь, чтобы кожа выглядела лучше. Ты делала такую?
— С тех пор, как видела тебя утром? Конечно нет. Ни стрижки, ни кровавой процедуры.
Ее взгляд смягчился.
— Кстати, как всё прошло с профессором Максвеллом? Почему он был такой злой?
Я резко выпрямилась при упоминании его имени. Вести себя непринуждённо после случившегося было невозможно.
— Я неправильно подписала этанол. Представь его удивление, когда он чуть не смешал его с азотной кислотой. — Я выдавила смешок.
Она нахмурилась.
— Но ты же такая внимательная. Ты всё проверяешь по несколько раз.