Непогребенный
Шрифт:
Мистер Стоунекс проявил ко мне большую доброту, и все же не думаю, что он был очень хороший человек. Определенно, не совсем хороший. Он плохо обошелся со своей сестрой, когда она была совсем юной и ей приходилось трудно. Помню, когда я узнал, что все его состояние отойдет сестре, которая, как оказалось, жила в Харрогейте, едва сводя концы с концами, мне, как и многим в городе, подумалось: ну вот, из зверского убийства старого джентльмена проистекут хоть какие-то положительные последствия. Сестра, как выяснилось, жила несколько лет в крохотном домишке и недавно перенесла удар, приковавший ее к постели. Есть что-то очень романтическое в подобных историях: на забытого родственника, страдающего от болезней и бедности, внезапно сваливается громадное состояние.
Через несколько лет после убийства, в феврале 1903
В шестнадцать лет она была одной из самых богатых наследниц в округе, но брат отказал ей в приданом, отчего молодые люди из благородных семей не спешили претендовать на ее руку. Устав от дурного обращения со стороны брата, она позволила себя соблазнить и увезти человеку много ее старше – актеру, который посетил город в составе театральной труппы. Она и сама пробовала добыть себе пропитание на театральных подмостках, но, за исключением нескольких блестящих успехов в самом начале, карьера не задалась. У нее было все: страсть, убедительность и дерзновенность, однако она не умела держаться в рамках написанного текста и все время импровизировала, в результате другие актеры отказывались выходить вместе с нею на сцену и менеджеры перестали ее нанимать. В последующие годы, по словам сестры мистера Стоунекса, брат все так же удерживал ее долю наследства. Достигнув двадцати одного года, она попробовала заявить о своих правах, но потерпела неудачу, и тогда любовник бросил ее с малолетним ребенком. Автор статьи упоминал, что соблазнитель и сам был связан родственными узами с одним аристократическим ирландским семейством и, невзирая на свой несколько сомнительный способ заработка, не оставлял надежд на выгодную женитьбу.
Все это, разумеется, происходило лет за тридцать до того времени, о котором я повествую: когда я сидел напротив мистера Стоунекса за большим столом в общей комнате и он рассказывал, как ему пришлось пожертвовать своими детскими мечтами. Несколькими годами позднее я предположил, что его мучила совесть за то, как он поступил с сестрой; может быть, он даже видел во мне сына своей сестры, которого прежде прогнал от порога без гроша в кармане. Я ему сочувствовал, поскольку знаю, как давит ощущение вины, ведь если искать среди ныне живущих людей виновника несправедливого и жестокого убийства, о котором сейчас идет рассказ, то это окажусь именно я. Гораздо позже, однако, я убедился в том, что решительно ошибался на его счет.
После того чаепития я разговаривал с мистером Стоунек-сом еще только дважды, и первая из этих бесед состоялась спустя неделю, а следовательно, за семь дней до смерти старого джентльмена. Мы столкнулись на Соборной площади, он спросил, где я собираюсь провести рождественские праздники, и я ответил, что останусь в школе: тетя и дядя меня больше не приглашают, поскольку сочли себя слишком старыми и больными для таких хлопот. Он ничего не сказал, но как будто задумался. Больше я с ним не встречался вплоть до дня его смерти.
Дело Стоунекса всю жизнь не шло у меня из ума, но еще несколько месяцев назад я не подозревал, что когда-либо получу новые сведения, а тем более обнародую те, которые хранил от всех в тайне. Цепочка событий, приведшая к раскрытию истины, началась со статьи в «Дейли мейл», хотя сама статья не содержала в себе ничего, кроме сплошной лжи. Публикация была приурочена к кончине профессора Куртина; журналист воспользовался тем, что доброе имя покойников дозволено чернить безнаказанно. С самого дня убийства мистера Стоунекса не было недостатка как в дичайших версиях, так и в клеветнических измышлениях по адресу различных участников событий. Странность этой статьи заключалась в том, что автор, не зная, жив ли еще Остин Фиклинг, просто-напросто полностью исключил его из своих рассуждений, продемонстрировав тем самым крайнюю степень трусости и беспринципности.
Заметка
была озаглавлена « Разоблачение турчестерского заговора». Прежде всего автор заявлял, будто с самого начала циркулировали слухи, что доктор Куртин тем или иным образом был замешан в деле об убийстве. Никому до этого всерьез не приходило в голову, что доктор Куртин лгал, хотя жертвой обмана его считали многие. Согласно журналисту, теория о таинственном брате, выдвинутая доктором Курти-ном на дознании, являлась намеренным искажением истины. Бредовая идея автора заключалась в том, что доктор Куртин якобы сам забил до смерти мистера Стоунекса, когда пришел к нему на чай, а затем несколько часов перерывал дом в поисках денег и ценных бумаг. Таким образом, писал автор, молодой врач был прав, утверждая, что ко времени осмотра тела мистер Стоунекс был мертв уже несколько часов.Зная, что эта идея не имеет ничего общего с действительностью, я все же не поддался искушению обнародовать сведения, которыми располагал сам. Тем не менее я позволил себе послать издателю газеты краткое письмецо; пояснив, что учился тогда в школе и был шапочно знаком с мистером Стоунексом, я указывал на обстоятельство, которое в прах разбивало все доводы автора статьи. А именно: в день убийства вместе с доктором Куртином в новом доме настоятеля находился и Остин Фиклинг, причем на дознании эти двое противоречили друг другу. Таким образом, участие доктора Куртина в заговоре практически полностью исключалось. Письмо было опубликовано, и последовал обмен мнениями. Именно вследствие этой публикации мисс Нейпир, автор книги, изданной затем под названием «Турчестерская тайна», обратилась ко мне через несколько лет с просьбой о помощи.
Старый джентльмен не представлял себе, как поддерживало меня воспоминание о его доброте в последующие недели, когда все мои беды, казалось, удвоились. Я не зна прежде, что такое английская зима, а в тот год она выдалась суровой, с продолжительными морозами и плотным, удушающим туманом. Нам, в нашей огромной спальне в старой привратницкой, приходилось разбивать утром лед в ведрах, чтобы умыться. Хотя мы затыкали щели в окнах тряпками, ночами через них утекало последнее тепло, и мы, под нашими тонкими одеялами, часто не могли заснуть. Я страдал от озноба, без конца кашлял и хлюпал носом.
Близилось Рождество, и меня все больше и больше удручала перспектива провести его одному в старинном здании. Мы, мальчишки, часто пугали друг друга рассказами о духах, там обитавших; и в самом деле, с лестницы ночами доносился скрип, словно кто-то пробирался в пустующую чердачную комнатку под самой крышей. Среди учеников из поколения в поколение передавалась повесть о призраке – призраке каноника из старых времен, – который неизвестно зачем прокрадывался ночами на чердак. Много раз я лежал ночью без сна и слушал шаги привидения. Даже в окружении спящих товарищей я чувствовал себя при этом неуютно. Страшно было и подумать о том, чтобы на десять дней рождественских каникул остаться с этими звуками наедине. Особенно после того, как я заподозрил, что иной раз по лестнице и в самом деле кто-то поднимается. В день Рождества (в том году он выпал на воскресенье) все другие хористы после второй утренней службы должны были отправиться домой, а я – остаться в одиночестве. Правда, предполагалось, что за мной будут присматривать директор и его жена, но оком не только недоброжелательным, а еще и нетрезвым. Я опасался, что доктор Шелдрик принудит меня провести праздник с ним – только фотографий по причине холода делать не будет.
Потому я так и дорожил дружбой с мистером Стоунексом. Нашелся взрослый человек, который ценил меня самого по себе, ничего от меня не желая, – и это придавало мне значимость в собственных глазах. И совсем уж переполняло меня гордостью то, что нашу дружбу нужно было хранить в тайне. Я думал об этой дружбе перед сном, держался за нее, как за волшебный талисман. Мне было известно нечто, о чем другие мальчики не подозревали. О чем не догадывались даже учителя. (Я привык держаться за свои секреты, возможно, чересчур привык. Привычка молчать сделалась моей второй натурой.) Я рисовал себе картины, как старый джентльмен объявляет меня своим приемным внуком и забирает из школы к себе в дом. Но это были пустые мечты, а реально можно было надеяться на то, что он пригласит меня к себе на рождественский обед.