Неосторожность
Шрифт:
– Глянь, свежее мясцо.
Первое, что бросилось Гарри в глаза, – ее волосы. Он таких прежде не видел. Золотые, с красными отблесками, струившиеся до пояса. Потом Гарри разглядел ее лицо. Гордое, с выступающим подбородком, с острым носом. Она идет, как мужчина, подумал он. Сильная, целеустремленная. Он видел, что она ничего не боится. Она и одета была, как мужчина: поверх джинсов висела незаправленная рубашка. В тот момент рубашка его отпугнула. Гарри подумал, что это рубашка ее парня. И он старше. Это подразумевало изощренность, о какой он и мечтать не смел. Намекало, что она знает в этой жизни побольше, чем он. Ее красота, самообладание, беспечность создавали вокруг нее ауру, выделявшую ее из всех девушек, которых он видел в Йеле.
В отличие от них ее трудно было классифицировать. Она не была золотой девочкой из
– Вот эту бы я пощупал.
Гарри промолчал, он просто смотрел, не отрываясь, на дверь, в которую она вошла. В груди у него теснило. Захотелось ударить парня, но он лишь буркнул:
– Заткнись!
Его никто не услышал, потому что в ту же секунду кто-то другой в шутку стукнул сказавшего по руке:
– А то. Забудь, без шансов.
Остальные засмеялись, настоящие мужчины, а Гарри поморщился. Он думал только о девушке.
Первый курс стал для Гарри временем триумфа. Он легко попал в университетскую хоккейную команду – до этого первокурсников не брали двадцать лет. Команда, состоявшая из героев частных школ и самородков из рабочих семей, являлась одной из лучших, выходивших на лед от Йеля за многие годы. Она легко взяла кубок «Лиги плюща» и дошла до четвертьфинала в играх Национальной студенческой спортивной ассоциации. Гарри даже встречался с хорошенькой фигуристкой из Гринвича, игравшей в хоккей на траве. Или в лакросс. Неважно. Но он постоянно думал о Мэдди. У них не было общих занятий, зато учились они в одном колледже. Он иногда мельком видел ее, когда она перебегала улицу, или заходила в здание, или ехала мимо на машине. Мэдди походила на ангела благих намерений, вечно парящего вне досягаемости. И все же, каждый раз, когда Гарри ее видел, у него начинало сильнее биться сердце, и на секунду его охватывала радость. Она по-прежнему была, она ему не привиделась, и она была так же красива, как в его воспоминаниях.
За этим мимолетным ликованием неизбежно следовало сокрушительное уныние, сопровождавшее его весь оставшийся день. Ему так хотелось просто крикнуть ей:
– Эй! Стой!
Но даже если бы Гарри крикнул, что бы он сказал? Однажды он увидел, как Мэдди идет ему навстречу, испугался и убежал. У него вообще-то всегда легко получалось с девушками, но ее красота была настолько непомерной, что он себя чувствовал дураком. Гарри ничего не знал о ней, откуда она, что за человек, что изучает. Даже не знал, как ее зовут. Понимал только, что Мэдди красивая и она почему-то его пугает.
Весной, на вечеринке, которую устроила дочь богатого немецкого промышленника, снявшая целый дом в Нью-Хейвене, чтобы отпраздновать свой двадцать первый день рождения, они встретились. Были приглашены сотни гостей, в числе прочих – Мэдди, Гарри и я. Специально отпечатанные приглашения извещали, что одежда требуется формальная, что в переводе означало «не одевайтесь как с помойки». Поэтому Мэдди в тот вечер сделала над собой усилие, что бывало нечасто.
В минувшие выходные мы с Мэдди обошли несколько бутиков на Манхэттене, и она выбрала облегающее платье с глубоким вырезом – зеленое с искрой, чуть выше колена. Она выглядела в нем потрясающе, и я лопался от гордости, сопровождая ее в тот вечер. Завороженные восторженные взгляды мужчин подтверждали то, что я уже знал: Мэдди не только была самой красивой женщиной на вечеринке, она была самой красивой женщиной из всех, кого они когда-либо видели. За спиной у нас перешептывались, женщины, без сомнения, отпускали злобные замечания; но это было неважно.
В какой-то момент я заметил бывшего одноклассника, с которым мы почти не виделись в колледже, и пошел с Мэдди к нему, чтобы представить их друг другу. Должен признать, с моей стороны это было чистым эгоизмом: я хотел, чтобы как можно больше народу в комнате знало, что я с Мэдди. Это был мой звездный час.
Мой бывший одноклассник разговаривал со здоровенным парнем, который стоял к нам спиной. На парне был слишком тесный смокинг, явно взятый напрокат. Я, несмотря ни на что, встрял.
– Привет,
Фрэнк! – воскликнул я. – Где ты прятался?Тот повернулся, пожал мне руку и замер, увидев Мэдди.
– Фрэнк, разреши тебе представить Мэдилейн Уэйкфилд.
Фрэнк улыбнулся.
– Здравствуйте. Разрешите вам представить Гарри Уинслоу.
Мне это имя попадалось в «Йель дейли ньюс». Гарри часто становился предметом восторгов на первой полосе.
– Вы тот самый Победитель Уинслоу? – спросил я.
Это прозвище ему дали за хоккейные подвиги.
– Просто Гарри, – ответил он, смущенно улыбаясь.
– Я Уолтер Жерве, а это Мэдилейн Уэйкфилд.
Он на нее не смотрел. Он был не в силах на нее посмотреть.
– Здравствуйте, – пробормотал он.
– Уолт, угадай, кто еще тут? Роки! Приехал из Принстона на вечеринку. Он у бара. Хочешь с ним повидаться?
– Мэдди, я сейчас. Нам все равно нужна новая порция выпивки. Гарри, я могу вас попросить позаботиться о Мэдди? Мы на минутку. Хорошо?
Мэдди кивнула.
И вот настал момент, о котором Гарри мечтал весь год – мечтал и боялся. У него пересохло во рту. Мозг отключился. Он таращился на Мэдди, пытаясь придумать, что сказать, чтобы не стоять молча, как идиот.
– Неплохая вечеринка, – решился он. – Вам весело?
Мэдди повернулась и посмотрела на него. Глаза у нее сверкали голубым льдом.
– Я не сплю с хоккеистами, – заявила она, развернулась и ушла следом за мной, а Гарри остался, разевая рот, как выловленная треска.
Потом они часто рассказывали эту историю, на их званых обедах все обычно очень смеялись. Но Гарри до конца семестра не общался с Мэдди. Когда мы с ним встречались, она или отворачивалась, или делала уничижительные замечания. К концу года мы все разбежались – кто по работам и практикам, кто по загородным клубам и пляжам. Летом Мэдди работала в Вашингтоне у какого-то конгрессмена и закрутила недолгий роман с одним из его помощников. Она писала мне об этом в мучительных подробностях, и я читал ее письма вечерами в пустой родительской квартире, пока был на практике в одной из старейших в городе юридических фирм. Это было первое лето, которое мы провели врозь. Она приезжала только дважды. В конце лета нам все-таки удалось побыть недельку вместе, к тому времени ее роман закончился, и мы каждый день ходили на пляж, а вечерами таскались по округе – то по вечеринкам, то в кино – или просто сидели дома. А Гарри уехал в Оклахому на строительство нефтяной вышки.
Им самой судьбой было предназначено встретиться вновь. Это произошло осенью, когда мы учились на втором курсе. Ирония в том, что свел их я. Они не разговаривали с той вечеринки весной. Меня пригласили вступить в один их элитарных университетских литературных клубов, что я счел великой честью. На обеде в честь приема, в доме Леверетта-Грисуолда, я с удивлением увидел за своим столом Гарри. Раньше я думал, что он – всего лишь спортивная звезда. Мне в голову бы не пришло, что Гарри интересуется литературой. Прежний опыт подсказывал, что подобные увлечения обычно исключают друг друга.
Я еще не знал, что его отец преподавал английский и Гарри практически с молоком матери впитал Шекспира и Мильтона. Я всегда гордился своим знанием Шекспира, но он меня превзошел. Не только способностью сравнительно легко зачитывать многие места, но и чутким пониманием человеческих чувств, которые делают эти пьесы по-настоящему великими. С такой внешностью и памятью Гарри, не играй он так хорошо в хоккей, стал бы замечательным актером. В любом случае, мы быстро подружились.
Я устроил в Нью-Хейвене ужин и пригласил гостей. Конечно же, пришла Мэдди. Явился и мой новый друг, Гарри. Ресторан был тайский, и мы ввосьмером сидели вокруг большого круглого стола. Официанты приносили много блюд: кокосовый суп, карри с креветками, жареную утку, прозрачную рисовую лапшу, рыбу в сухом красном соусе карри. Мы пили тайское пиво и имбирную водку. Мэдди сидела от меня справа, а Гарри, как оказалось, справа от нее. В какой-то момент я заметил, что они ни разу не заговорили друг с другом за весь вечер. Между ними словно выросла стеклянная стена. Со мной и остальными гостями Мэдди держалась оживленнее, чем обычно: смеялась, громко спрашивала о чем-то тех, кто сидел напротив, отпускала шутки. У Гарри же вид был как на похоронах. Он иногда что-то говорил женщине, сидевшей от него справа, но большую часть вечера просто тихо сидел и почти не ел.