Чтение онлайн

Женщина сидела в той же самой позе, в которой я оставил ее. Задыхаясь, я упал рядом с ней на скамейку.

– Послушайте, – проговорил я, еле переводя дух, – я не знаю, кто вы, и вообще ничего о вас не знаю. Но вы не должны этого делать. Слышите? Вы не должны этого делать.

Самым поразительным было то (понял я по прошествии времени), что она даже не пыталась возмутиться. Она могла бы сказать что-нибудь вроде «да кто вы такой» или «я не знаю, о чем вы говорите» или просто смерить меня ледяным взглядом.

Но ей было уже все

Это было решение, пришедшее не вдруг, не под влиянием минутного приступа отчаяния. Она приняла его осознанно, медленно, но неуклонно идя к нему в течение нескольких лет своей жизни. Самое страшное, что такие рассудочные решения обычно не подлежат пересмотру и неизменно выполняются.

Она задумчиво взглянула на меня, но ничего не сказала.

– Может, расскажете, отчего вы это? – предложил я. – Какая вам разница, узнаю я или нет?

Она наклонила голову как бы в знак согласия.

– Все очень просто, – произнесла она. – Так будет лучше.

– Что за ерунда! – горячо запротестовал я. – Вы абсолютно не правы.

Она словно не слышала, сохраняя прежнюю безучастность и спокойствие.

– Я много думала об этом. Это самый лучший выход. Легко, быстро… И – удобно для всех.

По последней фразе женщины я понял, что она получила «хорошее воспитание». Ей с детства внушали, что «думать о ближнем» – ее главный долг.

– А что будет… потом? – спросил я.

– Придется рискнуть.

– Вы верите в существование рая и ада? – заинтересовался я.

– Боюсь, что верю, – с усилием призналась она. – Совсем ничего – слишком хорошо для правды. Просто уснуть и больше не просыпаться – вот чего бы мне хотелось.

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Какой рисунок был на обоях в вашей детской?

Она вздрогнула.

– Бледно-лиловые ирисы… Как вы догадались, что я думаю именно о них?

– Я умею читать чужие мысли. Как вы в детстве представляли себе рай?

– Зеленая лужайка, на ней овцы, пастух… Знаете это стихотворение?

– Кто вам его читал? Мама или няня?

– Няня. – На ее лице промелькнула тень улыбки. – Знаете, я никогда в жизни не видела пастуха. Но рядом с нашим домом был луг, где всегда паслись две овечки. – Помедлив, она добавила: – Потом это поле застроили.

«Если бы не застроили, она бы не пришла сюда», – подумал я про себя, а вслух спросил:

– Вы были счастливы в детстве?

– О да. Даже слишком.

– Разве такое возможно?

– Конечно. Понимаете, я и не думала, что такое бывает… Я не была готова…

– Вам, наверное, пришлось многое пережить, – предположил я.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет. Не совсем. В том, что произошло со мной, нет ничего необычного. Такие вещи происходят со многими глупыми женщинами. Я не была несчастлива. Я была глупа. Всего-то. А в мире недостаточно места для стольких дур.

– О господи! – воскликнул я. – Послушайте, что я вам скажу. Я тоже сидел на этой скамейке и думал, что жизнь моя кончена. Мне знакомо черное отчаяние, когда кажется, что иного выхода нет. Но поверьте – это пройдет, как проходит все на свете. Есть только один целитель – время. Так дайте ему шанс.

Я говорил с жаром и убеждением, но все впустую – моя речь оставила слушательницу равнодушной.

– Вы не понимаете, –

– Почему? – удивился я.

– Видите ли, мне трудно вам объяснить, я сама не сразу поняла… Мне сейчас тридцать девять лет, и здоровье у меня превосходное. Я проживу лет до семидесяти, если не дольше. И мне невыносимо сознавать, что придется напрасно провести еще тридцать пять долгих лет.

– Но почему же напрасно? Вот здесь вы и ошибаетесь. Появится кто-нибудь, кто наполнит смыслом ваше существование.

– Вот этого я и боюсь, – подняв на меня глаза, еле слышно прошептала она. – При одной мысли об этом меня охватывает ужас.

– Надо же, какая вы трусиха, – заметил я.

– Да, – будто даже с облегчением согласилась она. – Я всегда была трусихой. Меня всегда удивляло, как окружающие не замечают, что я боюсь собственной тени.

Мы немного помолчали.

– В конце концов, – сказала она, – тут нет ничего удивительного. Обжегшись на молоке, дуешь на воду.

– Так, значит, вы боитесь своего счастья, – пробормотал я себе под нос.

Диагноз не был таким странным, каким мог показаться на первый взгляд. Я кое-что смыслю в нервных расстройствах. Трое из моих друзей были контужены на войне. Что такое физическое увечье, я испытал на себе. Я знаю, что бывают и душевные увечья. После лечения ущербность внешне не заметна, но она присутствует. У человека есть лишь один изъян, но он все равно калека. Признаться, я слегка лукавил, обещая, что время ее исцелит, – ведь душевные раны не излечиваются.

– Ну хорошо, – продолжал я, – но ведь то, что вы задумали, гораздо страшнее.

В первый раз мне, кажется, удалось слегка задеть собеседницу за живое.

– Нет! – воскликнула она. – Когда ждешь повторения пережитого кошмара – это одно. Неизвестность – совсем другое. Она притягивает. В ней есть что-то от авантюры. В конце концов, смерть может оказаться чем угодно.

Слово, которого мы, будто сговорившись, до сих пор избегали, впервые было произнесено. Смерть…

– Как вы догадались, что я хочу?.. – запоздало удивилась она.

– Точно объяснить не могу, – признался я. – Я сам испытывал подобное.

– А-а. Понятно.

В этот момент, наблюдая безразличие, с которым она восприняла мои слова, я дал себе слово опекать ее, сделать для нее все, что в моих силах. Видите ли, я до смерти устал от сердобольных женщин, стремящихся своей заботой облегчить мои муки. Я нуждался – хотя и не сознавал этого – в ком-то, кому была необходима моя забота. Я хотел отдавать, а не получать.

Селия же не думала, да и не могла бы меня пожалеть. Пройдя через жестокие страдания, оставившие глубокие горестные складки у ее губ, она не имела больше жалости ни к себе, ни к другим. По ее признанию, всю свою жалость она растратила впустую, из-за собственной глупости. Мои несчастья она воспринимала лишь как причину, благодаря которой я разгадал ее планы. Я также сообразил, что Селия живет в мире своего детства, пробудившегося в ее воображении. Там она искала спасения от беспощадности мира настоящего. Ее апатия породила во мне жажду деятельности. Она оказалась как раз тем человеком, которого я искал в течение последних десяти лет. Она словно бросила мне призыв к действию – и я ему внял.