Чтение онлайн

Постепенно он обретал внутреннее равновесие, мысли его упорядочивались, приобретали логическую связь. За всеми метаморфозами, происшедшими в последние несколько дней, он теперь определенно усматривал происки Авдотьиной прародительницы, обещавшей даровать ему чудесные способности и исполнять мечты. «Понятно! События разворачиваются по старухиному сценарию: я совершаю снова и снова добрые поступки, и добро возвращается назад, многократно увеличившись. Вот эхо в горах: сколько раз крикнешь, столько раз оно тебе и отзовется, только намного громче. Так и здесь. Нечего мне и удивляться: столько хорошего сделал. Перевел через дорогу бабушку — получай за это яблоки! Накормил голодного мальчика — вот тебе денежная премия в пятьдесят, нет, в сорок пять тысяч! Все справедливо! А главное, что я руководствовался добрыми намерениями, поэтому и был вознагражден, сначала, правда, натурой, зато

потом налом, как я и мечтал. Оказывается, в жизни все очень просто, если не сказать — примитивно. И зачем лезть из кожи вон, мучить себя, напрягаться впустую, самому нарываться на неприятности и других раздражать, зачем им что-то доказывать, когда есть простой механизм улучшения человеческой жизни? А ведь если бы не Авдотьина бабка, он бы мне не открылся».

По мере того как Папалексиев постигал суть раскрывавшихся перед ним возможностей, помыслы его обретали все более деловой строй. Ему уже хотелось увеличить свое состояние, и он считал, что сможет без труда это сделать. Словом, спекулятивный подход к вечному овладел его утлым мировоззрением. Авантюрист Беспредел готов был в очередной раз показать себя: «Это что же получается: чем больше я совершу добрых поступков, тем больше вознаграждение получу? Выходит, и в сберкассу деньги не надо класть: подарил кому-нибудь одну сумму, а назад вернется с такими процентами, что и в швейцарском банке не насчитали бы! Так жить я согласен! Пойду сейчас к ларечнику, верну ему полтинник, дескать, вы по ошибке дали лишнюю сдачу. Вот интересно, сколько мне Авдотья тогда отстегнет, и вообще, какую она на этот раз закрутит комбинацию, чтобы вручить мне денежки?» Радость переполняла Папалексиева, физиономия его расплылась в блаженной улыбке, и мышцы не слушались, когда он пытался состроить серьезную мину. Подгоняемый любопытством и желанием разбогатеть, он в считаные минуты проделал обратный путь до ларька и, протиснувшись к окошку, обратился к продавцу:

— Приятель, ты тут обсчитался…

— Какие проблемы, я вам что-то должен? — не дослушав, раздраженно осведомился тот.

— Да нет. Ты меня не понял. Ты случайно дал мне пятьдесят тысяч.

— Я случайно ничего никому не даю. Не мешайте работать, — отрезал продавец, решив, что подозрительный тип хочет его надуть. Тиллима он, конечно, не помнил — в окошке беспрерывно мелькают разные лица — и уже повернул голову к очереди, ожидая заказа.

— Послушай, мне чужих денег не надо, а у тебя потом недостача будет, неприятности, — не отставал Тиллим.

Торговца эти слова вывели из терпения, и его красная физиономия стала багровой.

— Это у тебя щас будут неприятности! Наехать на меня решил? Крутой, что ли? Щас поговорим!

И он хотел уже выскочить на улицу, но Папалексиев удержал его за руку и произнес в дружелюбном тоне:

— Успокойся, приятель. Все в порядке! Забери деньги и в следующий раз будь внимательней.

Расчет Тиллима был прост: узнать, что на уме у этого тупого детины, войти к нему в доверие, погасить конфликт и всучить ему купюру. Однако, несмотря на соприкосновение, телепатическая способность не просыпалась, кроме собственных неприятных догадок, в папалексиевскую голову ничего не приходило. Между тем очередь заволновалась, а торговец все-таки забрал деньги, прорычав для порядка:

— Твое счастье, что клиенты ждать не любят, а то бы…

Напутствуемый шипением недовольных покупателей, Папалексиев удалился восвояси. «Отдав последние гроши, я лишился и драгоценного дара», — думал он.

Состояние его приближалось к обмороку. Тиллима одолевали сомнения в праведности совершенного поступка, он даже предположил, что сама бабка Авдотьи устроила все именно так, чтобы наказать его за непозволительное любопытство и за проснувшуюся в нем жадность. «От добра добра не ищут!» — старая пословица слишком поздно пришла ему на ум, впрочем, она тут же сменилась другой мудростью, которая показалась Тиллиму вполне своевременной: «Если тебе плохо, найди того, кому хуже, и помоги ему». Ухватившись за этот совет, как за соломинку, Тиллим бросился раздавать яблоки встречным детям. Найдя нищего, он выгреб из карманов последнюю мелочь и бережно опустил в шляпу, себе же оставил лишь жетон, вспомнив, что его звонка ждет Авдотья. Среди множества искалеченных автоматов он отыскал один исправный и стал набирать номер. Неоднократные попытки дозвониться до знакомой успехом не увенчались. В ответ на пароль из семи цифр в трубке слышались только короткие гудки. Ничего не оставалось делать, как только заглянуть к Авдотье в гости, и Тиллим побрел в сторону ее дома, то и дело задевая

прохожих, в надежде, что его исключительные способности вот-вот вернутся. Однако чуда не происходило, чужие мысли и чувства не желали передаваться Тиллиму, его собственные иллюзии терпели крах, а заманчивые горизонты будущего становились недосягаемыми.

Он порывался хоть в чем-нибудь помочь встречным людям, но благие намерения незадачливого доброхота пресекались грубыми окриками. Заметив женщину, согнувшуюся под тяжестью продуктового груза, распиханного по хозяйственным сумкам, полиэтиленовым мешкам и каким-то нелепым сеткам, Папалексиев решил, что это и есть тот беспроигрышный вариант, который вернет все на свои места. Сам вид несчастной особы слабого пола взывал к состраданию: раскрасневшееся от перенапряжения лицо и шея, вздувшиеся на запястьях вены, пальцы, судорожно вцепившиеся в непосильную ношу, наконец, она не шла, а неуклюже переваливалась с боку на бок, что делало ее похожей на одинокую утку. Тиллим подскочил к ней любезным гоголем и предложил свои услуги, но из-под насупившихся бровей его смерил взгляд, красноречиво выражавший враждебность и презрение, а раздавшийся при этом меццо-сопрано объявил:

— Обойдемся без посторонней помощи.

Теперь у Папалексиева оставалась только надежда на скорую встречу с Авдотьей, только она могла утешить, поправить его бедственное положение своей дружбой. Правда, в планы Тиллима не входило докладывать внучке о знакомстве с ее бабкой, самолюбие не позволяло ему открыть Авдотье вчерашний сон и, таким образом, признать свое поражение в споре о достоверности старого дневника, к тому же он боялся, что, узнав о последствиях этого сна, Авдотья сочтет его помешанным. Однако нужно заметить, что загадочная судьба актрисы Троеполовой и ее теория происхождения войн уже не будили в Папалексиеве желания иронизировать и злословить.

Добравшись до знакомой двери, Папалексиев вздохнул так, будто с плеч его уже свалилось роковое бремя, и нажал черную кнопку звонка. Хозяйка встретила Тиллима спокойно, без удивления и излишней восторженности. Казалось, что она ждала его прихода. С порога он стал смущенно объясняться:

— Знаешь, я никак не мог тебе дозвониться. Наверное, какие-нибудь неполадки в сети. Так бывает: звонишь человеку битый час и постоянно занято, а потом выясняется, что он ни с кем не разговаривал или дома в это время вообще никого не было.

— Да нет, на этот раз действительно было занято, — улыбнулась Авдотья. — Я звонила тебе и тоже никак не могла дозвониться. Выходит, мы одновременно набирали номер. И такое случается… Ну, как живешь? Как дела?

— Ничего примечательного. Совершенно никаких новостей. Жизнь моя тиха и печальна, — меланхолично юродствовал Папалексиев.

— Что на улице? Какая погода? Я сегодня из дома не выходила, не знаю, что там творится.

— Погода обычная, в соответствии с прогнозом, — сочинял Тиллим, прогноза не слышавший. — На улицах ничего не творится, то есть ничего жизнеутверждающего. Беспорядков и несанкционированных скоплений пока не наблюдается — скучно! Народ снует туда-сюда, и все почему-то с мрачным видом. Не пойму, отчего такая перемена в наших людях?

Авдотья что-то невнятно ответила по поводу перемен (видно было, что эта тема ее мало волновала) и предложила Тиллиму чаю. Почаевничать он с удовольствием согласился: во-первых, потому что был голоден и измотан, во-вторых, он все же искал повод поговорить о прапрапрабабке с целью выудить как можно больше информации о ней. Прихлебывая из старинной фарфоровой чашки, он как бы невзначай полюбопытствовал:

— Авдотья, ты, кажется, что-то там утверждала о существовании неопровержимых доказательств, связанных с историей твоей прабабки?

— Папалексиев, давай не будем к этому возвращаться. Оставайся при своем мнении или считай, что я вообще ничего не говорила.

— Не дуйся, пора бы уже меня простить. Ну пожалуйста, покажи, что это за доказательства. Они, наверное, представляют историческую ценность, а я в этом кое-что смыслю, — упрашивал Авдотью Тиллим.

Надо сказать, что недоверие Папалексиева к семейным преданиям оскорбило ее, и она не желала возвращаться к разговору об откровениях своей прародительницы, чтобы не продолжать кощунство и не тревожить более ее память, но, с другой стороны, Авдотье хотелось убедить самоуверенного скептика в подлинности событий, описанных в дневнике, защитив тем самым честь рода и свое собственное достоинство. Это стремление взяло верх, и она все-таки решилась представить Тиллиму имевшиеся в ее распоряжении доказательства бабкиного существования. Для начала Авдотья прибегла к психической атаке, обрушив на собеседника весь запас красноречия, который был ей дан: