Немного ночи (сборник)
Шрифт:
В начале церемонии показали отрывок из телевизионного интервью Астафьева. Голос журналиста Парфенова гугнявил за кадром выспренно:
– Виктор Петрович, спасибо большое, что согласились нас принять в своей загородной резиденции!
Пожилой морщинистый Астафьев странно каменел от этих интонаций и видно было, как он лопатками ощущает пространство за своей спиной – серенькое слезливое небо и трепетанье осенних веток на ветру. Еще в кадре была стена резиденции с облазящей масляной краской голубого цвета.
Журналист задавал пафосные вопросы о судьбах Родины. Астафьев отвечал, потому что надо же что-то отвечать гостю, если тот спрашивает. Его одноглазое лицо было усталым и тихим.
Когда экран погас, перед рассевшимися гостями стали выступать спонсоры астафьевского фонда. Они все сидели на первом ряду, выпятив животы и блестя наручными часами, запонками, галстучными булавками, дорогими ботинками и мясистыми носами. По очереди вставали, брали в руки микрофон и принимались излагать на тему: «Я и Астафьев». По всему выходило, что при жизни Астафьев был никчемным человеком, не умевшим говорить с начальством и считать деньги. Через несколько выступлений этих грушевидных дяденек образ Астафьева с серым небом за плечами стерся в моей голове, и на смену ему пришел кривенький Иванушка-дурачок в застиранной футболке, в одной руке неосмысленно держащий мятые купюрки спонсорской помощи, а другой рукой пожимающий копыта этим самым спонсорам. По странному капризу судьбы эта деревенщина была знакома со Спилбергом.
Блестящие люди так радостно улыбались друг другу, так проникновенно
После спонсоров выступило несколько деятелей местной культуры, также с телами в виде груш. Они продолжили ту же песню, только упирали на факт своего почти кровного родства с Астафьевым. Ведь для такого родства у них были безусловные основания – сакральные глубины истинной русской духовности, в которых они чувствовали себя царями и рыбами. Они же рассказали, что сам Виктор Петрович, конечно не понимал, насколько велик и важен для России. Он вообще не понимал, что творит. Только они понимали. Сердцами своими культурными чувствовали. И ему объясняли. Без них он бы так ничего и не понял.
Когда все устали и немного расслабились – перед публикой по-быстрому провели нас, лауреатов Фонда, с букетами в руках и дипломами в рамках. Я сказал просто: «Всем спасибо». Иван толкнул насыщенную поэзией речь. А еще одна девочка-лауреатка сказала что-то милое и одухотворенное, чему все похлопали.
Потом все встали и начали вдруг расходиться, потому что спонсоры действительно устали.
Ко мне подскочили телевизионщики – девушка в черном и парень с камерой на плече, угрюмо-презрительный, как все операторы. Он блестел в мою сторону линзой объектива, а девушка спрашивала дежурным голосом:
– Андрей, а когда вы в последний раз перечитывали Астафьева?
– В школе, – врал я, кося глазами от смущения.
– Вам понравилось? – улыбалась она мне, будто речь шла о чем-то очень личном и приятном.
– Он не близок мне по своему мировосприятию, – я решил перестать врать.
Она еще спрашивала меня, на что я потрачу премию. И у нее было такое лицо, будто она понимала, что отвечу я что-нибудь благородное, а премию таки пропью. Я ответил, что часть отдам маме на дорогостоящее лечение, а остальное пущу на всякого рода удовольствия. Правда, я сам не знал, что имею в виду под удовольствиями.
Когда они от меня отстали я в очередной раз собрался идти к Силаеву, которого видел бесцельно пьющим шампанское в другом конце зала. Но меня перехватила кряжистая тетка в белой кофте.
– Я бухгалтер фонда, – сказала она, – Иди ко мне, я дам тебе премию.
Я пошел к ней, сильно удивляясь на ходу. Мне казалось, что премию, судя по предыдущему моему опыту, будут долго и занудно перечислять на мой банковский счет, сопровождая процесс интеллигентной руганью и недоразумениями. А эта добрая женщина просто выудила из дамской сумочки конверт, сунула его мне в руки и велела:
– Пересчитай!
Потом сунула туда же неизвестного образца бланк с моей фамилией и велела:
– Распишись!
И напоследок уже материнским ласковым голосом:
– Спрячь деньги!
Конверт приятно отяжелил мою джинсовую курточку, и я пошел к Силаеву. Пока все вышеперечисленное происходило, гости уже напились шампанского и почти исчезли. Везде стояли стулья и пустые бокалы. Между ними ходила дама в белой рубашке и с подносом, на котором оставался один полный бокал. В пустынном зале, заполненном только тишиной и стульями, я выпил с Силаевым советского шампанского за мою премию, и он сказал мне:
– Знакомься. Наташа.
Это он сказал по поводу улыбчивой девушки, стоявшей от нас в некотором отдалении. Было видно, что она уже пила шампанское, и что она без лифчика. Я улыбнулся ей.
Мне нужно было куда-то девать букет цветов. Потому что мы собирались ехать организованным порядком на могилу Астафьева, а потом в овсянку. Это Силаев так сказал:
– Ты возьми свою одежду из гардероба, мы сейчас в овсянку поедем.
– В овсянку? – спросил я.
– Это название деревни, – сказал Силаев.
Я решил подарить букет первой встречной симпатичной женщине. Я так еще никогда не делал, и мне казалось, что я очень обрадую эту первую встречную. Выскочив на улицу, я прослонялся там по тротуару минут десять. Было холодно, ветрено, и женщины в пределах видимости не появлялись. Разочарованный, я пошел в гардероб. Там стояла девушка в черном с местного телевиденья. Она что-то выговаривала оператору, который стоял перед ней и смотрел поверх ее головы.
– Девушка, возьмите цветы, – сказал я с чистым сердцем, протягивая букет.
– Спасибо, мне не нужно, – ответила она.
«Вот, еще уговаривать тебя…», – подумал я и сказал:
– Жалко выбрасывать.
– Мне их некуда девать, – сказала она.
– В машину положите, – сказал я.
Она еще помялась и взяла цветы. А я подумал: «Ну, все-таки подарил…»Писателей, лауреатов и прочих статистов предполагалось везти в ПАЗике. А спонсоры, видные деятели местной культуры и вообще друзья Астафьева хотели ехать следом в своих иномарках.
Я сел в ПАЗике на самое заднее правое место – мое любимое. Правда, прямо передо мной помещался траурный венок для могилы писателя. Но это не беспокоило. Не для меня же венок. Рядом сели Силаев с Наташей. Наташа молчала и улыбалась, а Силаев рассказывал ей про меня:
– Ты не бойся, что у него голова бритая, он нормальный.
Одновременно он выдергивал из венка хилые цветочки и составлял букетик.
– Саш, это же траурный венок, – сказал я.
– Будь тут Виктор Петрович, он бы сказал: «Ребята, ну нахрена мне этот венок? Езжайте водку пить», – пояснил Саша.
И мы поехали. Ехали долго. За время пути успели обсудить с Силаевым и молчащей Наташей всех наших общих знакомых. Правда, их было немного – те кто вышел в прошлогодний финал премии «Дебют».
– Что, пишет тебе Самаркандова? – спрашивал Силаев, масляно улыбаясь.
– Знаешь, – отвечал я со вздохом, – Пишет, в основном, ее муж. И не мне, а всем, с кем я работаю.
– Зачем? – спрашивал Силаев.
– Ну, – объяснял я, – Он считает меня дурным человеком. Мягко говоря, козлом. И готов рассказывать об этом снова и снова. А для этого ему постоянно нужны новые люди.
– А что люди? – спрашивал Силаев.
– Они ему верят, – говорил я, – Но это не сказывается на их отношении ко мне.Автобус начал останавливаться. Через каждые десять минут. Съезжал на ответвления дорог, разворачивался, снова разворачивался, снова вставал. За окном, в такт его перемещениям, дергалась и вертелась лесистая местность.
– Что вы мне рассказываете! – кричал водитель на руководительницу Фонда имени В. П. Астафьева, – Я не местный! Вы мне покажите пальцем, куда ехать!
– Ехать надо туда, а потом туда, – показывала пальцем куда попало руководительница.
Водитель раздраженно кивал. Ехал. Останавливался. Выкручивал баранку до упора и снова ехал.
– Что происходит? – спрашивал я Силаева.
– Они не знают, куда ехать, – говорил он.
– Но ведь мы едем на могилу Астафьева, – говорил я.
– Они не знают, где это, – говорил он.
– А ты? – спрашивал я.
– Я тоже не знаю, – говорил он, – Я туда и не собирался. Это они собирались. Вот, теперь ищут.
– Там дорога была глиняная, размокшая такая глиняная дорога! – кричала руководительница.
– Тут везде грунтовки! – кричал водитель.
– Они же говорили, что его друзья… – говорил я.
– Как видишь… – говорил Силаев.
Автобус останавливался, и кто-то, выскочив из следующих за нами иномарок, подбегал к дверям:
– Вы чего вертитесь? – орал он, просунув голову в салон.
– Мы не знаем, куда ехать! – орали ему.
– Мать вашу! – орал он.
И убегал. Возвращался с деятелем местной культуры. Тот вставал в передней части салона, оттеснив животом руководительницу фонда, и принимался солидно поставленным голосом давать руководящие указания водителю. Водитель выкручивал баранку. Автобус ехал, останавливался, снова останавливался, снова ехал.Через пару часов душевный жар исследователей красноярья утих под гнетом обстоятельств, и они, следуя загробному повелению классика, поехали пить водку. Могила классика осталась ненайденной. Силаев подарил букетик поминальных цветов Наташе. Я задвинул венок ногой под впередистоящее сиденье. Друзья Астафьева молчали.
Овсянка была обычной сибирской деревней – с тесными грязными улицами и кособокими маленькими домиками, стонущими под натиском желто-красной листвы и тяжелого серого неба. Посреди этого провинциального великолепия лакированным бревенчатым гробом лежала усадьба Астафьева. По углам сплошного трехметрового забора из добротных досок стояли вышки с прожекторами, направленными внутрь. А внутри заборного прямоугольника была истоптанная земля без единой травинки и несколько строений а-ля «советское кино о колхозе-миллионере». На меня сразу навалилось ощущение заброшенной зоны, по баракам которой я лазил в детстве. Не хватало только красного щита с топорами и ведрами посреди двора и надписей на русском, якутском и немецком: «СТОЙ! HALT! ТОХТО!». Заброшенные зоны никто не разворовывает. И они стоят десятилетиями, как новенькие, блестя прожекторным хрупким стеклом без единой трещинки. – Некоторые нас обвиняют, что мы строим потемкинские деревни, – начала экскурсию по музейной усадьбе руководитель Фонда имени В. П. Астафьева, – Это неправда! Мы провели полную реконструкцию сгоревшего дома и всех построек. Реконструкцию с нуля. Да, мы что-то сделали лучше, чем было. Но нельзя же повторять неприглядности. Мы улучшаем память о писателе. Например, вдоль берега Енисея у деревни Овсянка сейчас вымощена набережная. Ведь сюда такие люди приезжают. Что же им – по грязи ходить? А так – память о писателе. Кстати, памятник мы ему поставили. Он там с женой изображен, на лавочке, как простой деревенский мужик.
Мы по-быстрому обошли все постройки. В избе, где комнаты были рассчитаны по размерам на прием правительственных делегаций, мы ознакомились с манекенами, изображавшими героев повести «Последний поклон». Потом нас вывели во двор и показали, где тут сажают картошку, чтобы все было как настоящее. Где рубят дрова на ровном, почти паркетном, настиле и складывают исполинские поленницы под добротной шиферной крышей. Где должны содержаться коровы и свиньи. Коров и свиней не было.
Зато в амбаре, теплом от центрального отопления, нас уже ждали накрытые столы большой буквой П. За время скитаний в поисках безвестной могилы, дружественная умершему общественность сильно изголодалась. За столы сели спешно и в беспорядке. Центральное место почему-то заняли Силаев с Наташей. И все действо сразу стало немного напоминать свадьбу.
Я сел недалеко от края, между Иваном Клиновым и скромным мужчиной с бородкой, похожим на успешного предпринимателя. Как-то сумбурно и без внятной очередности стали произносить скомканные речи и налегать на еду.– Ты пьешь водку? – спросил меня Иван.
– Да, – сказал я.
И он налил мне полрюмочки. Предприниматель с бородкой тоже скромно подставил рюмку. Иван налил и ему.
– Ну, давай, – сказал Иван, – За нас!
Мы втроем стукнули в рюмочки. Я нагреб себе в тарелку пирогов. Мужчина-предприниматель кушал ножом и вилкой расстегай с рыбой.
– Давайте выпьем еще, – скромно предложил мужчина.
– Давайте, – сказал я.
По мере опустошения бутылок тосты становились все длиннее. Начинались они на самые разные темы, а заканчивались все той же картонной импровизацией «Я и Астафьев». Теперь писатель-деревенщик пил в воображаемом прошлом водку с мужиками и учил пацанов ловить царь-рыб. Я представил его в детстве, в нечистой рубахе, на голом берегу свинцового Енисея, закидывающего удочки вместе с парочкой щуплых детишек, со следами потомственного алкоголизма на лицах. На их детские плечи явственно давил асфальт и чугунные завитки новой набережной.
– Я не понимаю, за что им дали по тысяче долларов! – возмущался, стоя посреди амбара грушевидный деятель местного искусства. Все на него смотрели. От него веяло администрацией, обжорством и ленью. В руке он держал рюмку водки и поднимал ее к потолку, – Мне никогда ничего не давали! Я свои деньги зарабатываю! Я всю жизнь в театре. А что они сделали? Может, они что-то написали? И им за это тысячу долларов? За что?
– Да, ладно тебе, – говорили ему из-за столов, – Они молодые, им надо.
– Пусть работать идут! – говорил он.
Потом закончил чем-то вроде «Я и Астафьев», выпил и сел кушать. Кушал хорошо.
Я к тому времени уже наелся, захмелел от водки и поглядывал на дверь – хотел на воздух.
– Как я понимаю, речь идет о вручении литературной премии, – вежливо интересовался у меня предприниматель с успешной бородкой, – А когда же ее будут вручать?
– Уже вручили, – говорил я, – Еще утром.
– А что, лауреатов сюда не привезли? – он удивлялся, изящно отводя в сторону руку с вилкой.
В своей мягкой светло-коричневой замшевой куртке, с чистым взглядом и интеллигентским выговором он выглядел почти иностранцем.
– А вот мы с ним – лауреаты, – говорил я и показывал на Ивана.
– О! – он радовался по-детски и даже немного краснел, – Давайте выпьем, ребята! Я так рад за вас. Ни разу не пил с писателями.
– А где наши лауреаты?! Пусть они чего-нибудь скажут! Где они?! – вспомнили про нас и остальные.
Первым встал Иван. Тряхнув поэтской головой и запрокинув ее, он прочел стихотворение про берег Енисея, со словами «сам не знаю, на кой эта ширь». Ему привычно похлопали.
Я не знал, что им сказать. У меня в голове молчаливо сидел Астафьев и смотрел в пол от усталости или смущения. И мне было стыдно перед ним за весь этот хрустящий спонсорский аттракцион, за центральное отопление и благоустроенный туалет в амбаре, за тюремные прожектора и пустой свинарник, за асфальт набережной и памятниковую бронзу, за его друзей и за его музей. И поэтому я прочитал ему вслух маленькое стихотворение про мою родину, где можно встать на земле, и глядя перед собой, видеть только небо и землю. Землю и небо, в которых не живут спонсоры.
В стихотворении было всего четыре строчки. И, честно говоря, народ не успел сообразить, что к чему. К концу четвертой строки они только перестали жевать. Спросили:
– Это всё?
– Да, – сказал я.
Мне привычно похлопали.
После меня долгую вдохновенную речь толкала третья лауреатка. Я не слушал. Ел бруснику с сахаром. Жалко было, что брусника переморожена. Из нее исчезла эта чудесная северная мягкость, бархат вкуса.
Вы можете спросить: а почему тебе не было стыдно за премию в кармане? А я отвечу:
– А потому что без денег я не могу жить. А без асфальта в Овсянке, спонсоров и декоративных усадьб – могу, хочу и буду. И чтобы уважать человека, мне достаточно знать, что он тоже жил без всего этого.
Снаружи, под енисейским небом, дело шло уже к вечеру. Во дворе было пусто, только два мужика в фуфайках и шапках-пидорках рубили дрова на полупаркетном настиле. Я подошел к ним, поздоровался. Они ответили вежливо и отстраненно, как незнакомому начальству.
– А чо, мужики, – спросил я, придав голосу гопницкие интонации, – Вы читали книжки Астафьева?
Мужики радостно осклабились в мою сторону щербатыми никотиновыми ртами. Признали своего.
– А хрен ли нам его книжки читать! – сказал один, с сединой на черных висках, – Мы с ним водку пили.
– Ну, и как он? – спросил я, тоже лыбясь.
– Да, нормально, – отвечал все тот же, собирая в охапку дрова – Иногда сам за бухлом бегал.
– А тебе как? – спросил я другого, молодого и рыжего.
– Я с ним не пил, – отстраненно улыбнулся молодой, – Я не местный. Это он пил, он местный.
– Местный… – сказал я, – А у Астафьева, правда, такая усадьба была?
– Да, ну! – махнул рукой в верхонке местный, – Так богато тут никто не жил. А они не богаче других были. Это щас понастроили… Бухать приезжают. Офицанточки тут у них… Живому ему чо-то таких домов не строил никто.
– А чо с дровами будете делать? – спросил я.
– Работники музея скомуниздят, – сказал тот, кто пил с Астафьевым.