Чтение онлайн

Однако сейчас Свержавин ни за что не хотел подвергаться испытаниям. Он любил эту часть своей работы, она позволяла ему вернуться во времена, когда во 2-м Московском Императора Николая I кадетском корпусе он играл главные роли в школьном театральном кружке. Его называли хитрый полячишка. Однако он не обижался, потому что в этом всегда звучало восхищение и дружеское одобрение, а вовсе не намеки на национальность матери. Впоследствии актерский талант не раз спасал ему жизнь во время гражданской войны и после проигранной контрреволюции, когда на польско-советской границе он занимался переправкой золота, долларов, людей и секретной информации.

Свержавин снова

сгорбил спину и пошел по улице Широкой, ища самую лучшую выездную дорогу из Замка. Этой бездарной имитации готики, тюрьме, поднявшейся на руинах средневековой крепости, было от силы сто лет. Вроде бы немного, однако же достаточно, чтобы авторы проекта не предусмотрели необходимость дороги, подходящей для грузовиков.

«Только бы завтра не заглох мотор, иначе застрянет на въезде», — подумал Свержавин.

Он понял, что за это тоже надо было бы поставить свечку в церкви. Может, он догадался бы об этом уже в воскресенье, но у него явно сдавали нервы, надорванные краковским провалом и незапланированным отдыхом в Монтелупо. Он успел поставить только две: одну — потому что так полагалась Богородице, вторую — потому что из-за этого проклятого путеводителя Роникеровой опоздал на Божественную Литургию.

До Кравецкой Мачеевскому оставалась уже пара шагов. Он улыбнулся тому, что Закшевский выбрал для встречи дом почти по соседству с тюрьмой в Замке. Миновал нескольких каменных домов и оказался перед низеньким, одноэтажным деревянным строением. Номер на табличке разобрать было невозможно, но хозяева, чтобы избежать штрафа, написали рядом с ней мелом: «Кравецкая, 2».

Зыга постучал в правую дверь. Услышал что-то на идиш, что с равным успехом могло означать как «пожалуйста», так и «убирайтесь». Несмотря на это, он вошел.

На кухне суетилась низенькая толстая женщина лет сорока, за столом сидели двое мужчин. Старший, с бородой патриарха, отложил дратву и уже много раз подбивавшийся ботинок, младший, худенький брюнет с копной курчавых волос и в проволочных очках, поднял взгляд от книги.

— Пан Гольдман? — спросил полицейский. — Симха Гольдман?

— Он уехал, — буркнул по-польски очкарик.

— Но я здесь кое с кем условился.

— Фамилия?

— Мачеевский.

Молодой еврей встал из-за стола и дал знак младшему комиссару идти за ним. Бородач — вероятно, отец парнишки — проводил их равнодушным взглядом.

Минуту спустя они оказались в небольшом тесном дворике. Зыга проследовал за своим проводником по скрипучей лестнице на чердак.

— Здесь, товарищ. — Очкарик указал Мачеевскому на облезлую дверь рядом с никогда, наверное, не мытым окном. Оно было такое маленькое, что там едва поместилась бы голова мужчины.

— Спасибо. — Зыга пожал ему руку. — Посторожите, пожалуйста.

Закшевский полулежал на узкой козетке с тетрадкой на коленях. На нем были свитер, брюки-гольф, носки в клеточку и спортивные ботинки. Мотоциклетную кожаную куртку и кепи он бросил в ноги кровати. В правой руке поэт держал вечное перо, в левой папиросу. Он как раз поднес перо к губам, словно забыл, какой предмет для чего служит, но атавистический сосательный рефлекс положительно влиял на его вдохновение.

— Салют, Юзек. — Мачеевский снял шляпу. — Однако из вас конспираторы! К тебе сюда каждый мог бы войти.

— Но не каждый знает, что я здесь. — Закшевский закрыл перо и сел.

Зыга расстегнул пальто и устроился на единственном стуле рядом с узким столом у стены. Достал портсигар, начал рыться в спичечном коробке. Как назло, все спички были обгорелые, по дурацкой привычке засунутые обратно.

— Что у тебя есть?

— Представь себе, кое-что странное о твоем Биндере. — Редактор подал сыщику огонь. — Ты тоже мог бы это знать, если бы посылал агентов не только в центр, но и на Косьминек или на Широкую.

— Не расходись, Юзек, у меня перчаток нет. Тут не ринг.

— А

еще у тебя, наверное, нет кастета, как у твоих коллег в Замке. — Закшевский затянулся папиросой. — Однако к делу. Я искал малину у товарища на Косьминеке и, представь себе, прямо на Длугой наткнулся на однокурсника.

— Фамилия и адрес. — Мачеевский вытащил из кармана блокнот.

— Адам Гайец. Живет в служебной квартире на Крохмальной. Конторский служащий с сахарного завода.

— Ты очень честно колешься, — засмеялся младший комиссар. — В чем тут соль, а?

— Я не колюсь, Зыга, а помогаю коллеге спортсмену, — одернул его Закшевский. — А вот в чем соль? Что ж, не отрицаю, я этого человека не люблю. Из-за него меня чуть не повесили, и это еще на первом курсе.

— А что ты такого напроказил?

— Я? Ничего. Гайец был корпорантом и не придумал ничего лучшего, как стать руководителем национального кружка. Ну, ты понимаешь, «скамеечное гетто» [28] для этих недокатоликов в нашем католическом университете. И вот, когда я как-то раз его встретил ночью, то зашвырнул эту его дурацкую корпорантскую шапку на фонарь. Около главной почты, как раз на углу. Но как-то из этого ничего не вышло. Гайец ведь знал, что делал, когда примазывался к фашистам, потому как единственно благодаря содействию корпорации продержался в университете целых три года. Не слишком сообразительный, как видишь. До такой степени, что когда меня увидел, не вспомнил даже, что мы с ним были на ножах, наоборот, расклеился весь. Он не был трезвый, факт, но чтобы сразу обниматься с коммунистом? В любом случае он начал мне льстить, что я порядочный человек, потому что никогда никем не прикидывался, не то что некоторые. Ну я и потянул его за язык, кто прикидывается. А он на это, что всего ожидал, но только не того, что Биндер якшается с пархатыми.

— Что? Биндер с пархатыми? — повторил ошарашенный Зыга.

— Именно так и сказал. Возвращался ночью из пивной и случайно видел, как Биндер, еще один тип и какой-то раввин совещались в автомобиле на Краковском Предместье.

— У дома Биндера?

— Не знаю, я не хотел вспугнуть Гайеца. Соображает он в общем-то дерьмово, но он не идиот. В любом случае это было на прошлой неделе, за пару дней до убийства.

— Предумышленного убийства, Юзек, — поправил его Мачеевский. — Ты как юрист, даже красный юрист, должен понимать разницу. В каком автомобиле?

— В «роллс-ройсе», — сказал с серьезным видом Закшевский.

— Что? — Зыга поднял глаза от блокнота. — Издеваешься?

— Ну, потому что глупый вопрос. Откуда мне знать?! Там ведь Гайец был, а не я. Черный, большой, крытый. Вот и все, — сказал со злостью редактор «Нашего знамени».

— Ну тогда поболтаешься на Крохмальной, позовешь Гайеца на водку…

— Хочешь, чтобы я ссучился а, Зыга?! — Закшевский искромсал окурок каблуком. — Кому ты это говоришь?!

— У меня нет времени на твое жеманство. Не позже чем завтра ты должен мне что-нибудь нарыть. Ты ведь мой должник, нет?

Закшевский подошел к окну. Посмотрел во двор и уселся на узкий подоконник. Потом отвернулся и глянул исподлобья на Мачеевского.

— Я этого ожидал. В конце концов все равно из тебя вылезет мент, Зыга. У меня есть еще кое-что, но после этого мы будем квиты.

— Говори!

— Я уже позвал Гайеца на водку. Сегодня вечером в «Выквинтной». Можешь пойти со мной, с твоей физиономией ты будешь там в самый раз.

— Спасибо за доверие, Юзек. — Мачеевский стряхнул пепел с папиросы и закрыл блокнот.