Небесная тропа
Шрифт:
ЭРик огляделся. Упитанные детки — мальчики и девочки, все непременно с золотыми локонами, в платьицах, — играли под присмотром нянек. Сколько детей! ЭРик попытался счесть, но не мог: белокурые, русые, темноволосые головки мелькали повсюду.
— Вот уж не думал, что так выглядит твой мир.
— Где талисман? — спросила Анастасия.
— Неважно. Тебе он зачем?
— Я наконец смогу исполнить то, о чем мечтала. — Она сжала его локоть. — С помощью талисмана изменю реальный мир. История изменится! — Ее дыхание обожгло кожу. — Не будет бунта, Гражданской, крови, голода, отупения, уничтожения миллионов. Мир будет другим. Мой мир, воссозданный по крупицам, послужит точкой отсчета. Все
— Талисман нашла Танчо, — поправил ее ЭРик.
— Неважно. Я столько лет жила этой надеждой. И вот, дождалась!
ЭРик высвободил руку и отступил, едва не сшибив с ног какого-то господина в клетчатом костюме.
— Значит, ты обо всем знала с самого начала? Ты постоянно подставляла меня под удар, а я, как паровоз, вез тебя к цели?
— У меня не было выхода. А потом, разумеется, все не так однозначно… — Она на мгновение смутилась. — В конце концов, ты должен быть мне благодарен! — Она вновь обрела уверенность. — Теперь нам осталось закончить начатое.
ЭРик отрицательно покачал головой:
— Ничего не выйдет: ты не сможешь перевезти в трамвае целый мир — лишь крошечные осколки, дающие начало очередному мифу.
— Мифы уже созданы! — Анастасия так тряхнула головой, что шляпка едва не слетела. — Что толку!
— Значит, эти легенды о спасшихся царевнах и наследниках… — ЭРик понимающе улыбнулся.
— Не я одна их создаю. Мало ли призраков бродит по реальному миру лишь потому, что кто-то не в силах поверить в смерть своего кумира. Но сейчас речь не о них! Я заключу свой мир в талисман, перевезу его на трамвае и совмещу с реальностью.
— Но твой мир не реальность! Это всего лишь построенная по сохранившимся открыткам картинка. Плоская картинка.
— Да ты оглянись! Нет, ты оглянись и погляди! — разозлилась Анастасия.
ЭРик огляделся, как велели. Солнце просвечивало сквозь кроны деревьев и золотыми бликами ложилось на песок аллеи. Мраморные боги и богини милостиво улыбались гуляющей публике. Под тентами кофейного домика сидело несколько пар. Играл духовой оркестр. Ощущение праздника царило в парке.
— Я все помню, — сказала Анастасия. — Я жила еще тогда.
— Это ничего не меняет, память может сыграть с тобой злую шутку. Разве ты не слышала о ложных воспоминаниях?
— Ты ищешь причину, чтобы мне отказать… — В голосе Анастасии дрожали слезы.
— Да, я спрятал талисман и забрать назад не могу.
— Неужели есть что-то, ради чего можно пожертвовать тем, что я тебе предлагаю?! Скажи — что… Что? — Она молитвенно сложила руки. — Что… уже не кричала — шептала она.
— Я убил Фарна.
Ей было все равно:
— Мне нужен талисман. В последний раз спрашиваю — да или нет?
— Нет.
— Я найду, где ты его спрятал и добуду!
— Тебе это не удастся, — отрезал ЭРик.
Он направился к выходу. Она кинулась за ним, вновь ухватила под руку.
— Скажи, Анастасия, титулярный советник Круглов в твоем мире бьет жену и детей?
— Н-не знаю…
— Вот видишь! А еще говоришь, что твой мир — реальность.
Они вышли на набережную. Городовой у входа подозрительно покосился на странную пару. Проехал мимо извозчик. Торцовая мостовая гасила стук копыт та мостовая, остатки которой сгорели в буржуйках блокадного города. Следом прокатил длиннющий открытый автомобиль, подпрыгнул на горбушке Прачечного мостика и скрылся. Над Невой покачивалась в небе туша дирижабля. Праздник продолжался. Праздник, который будет теперь ЭРику вечным укором. Может быть, он не имел права отказаться? Пусть это не реальность, пусть, но, может быть,
именно этой химеры и не хватает потерявшему себя миру? И только это и надобно? И ничего больше? Ноги в болоте, голова в облаках…ЭРик кивнул в сторону часовни, поставленной на том месте, где Каракозов стрелял в императора.
— А это ты тоже возьмешь с собой?
— Конечно, — кивнула Анастасия.
— А как же все эти киллеры-народовольцы? Любители пострелять, повзрывать, что ты с ними станешь делать? Потащишь с собою?
Анастасия смутилась.
— Их здесь нет.
— Извини, дорогая, есть! — ЭРик по-плебейски ткнул пальцем в сторону часовни.
Он зашагал по набережной, и Анастасия не пыталась его задержать. Пора было возвращаться из этого милого мира, где очаровательные дамы, шурша шелками, шествовали в сопровождении красавцев-кавалеров. К реальности этот мир не имел отношения. В реальном мире тринадцатого года пьяный прадед Рика Круглова (не путать с ЭРиком Крутицким) хлещет водку в обществе певчих, закусывая домашними пирогами. А выгнанная мужем из дома прабабка сидит на лестнице, прижимая к груди голодных ребятишек.
Такая знакомая с детства картина!
Глава 9
Танчо спала, но слышала сквозь сон абсолютно все. Вот ЭРик поднимается, вот стискивает пальцами ее запястье, потом прижимает свою ладонь к ее шее. Нет, это не ласка, он будто спрашивает ее о чем-то. Но о чем? Он встряхивает ее тело. Ага! Он хочет ее разбудить. Танчо силится разлепить веки, но не может.
«Сейчас я проснусь», — хочет сказать, но губы не желают шевелиться.
Она слышит, как ЭРик встает, как ходит по комнате. Вот он подходит к окну — скрипнув, распахивается рама. Потом возвращается — она ощущает его дыхание на своей щеке.
«Он хочет меня поцеловать», — догадывается Танчо.
Но не ощущает прикосновения губ — ЭРик уходит, удаляются его шаги, с легким шорохом закрывается дверь в комнату.
«Да что ж это такое!» — хочет крикнуть Танчо, но губы по-прежнему не могут шевельнуться.
Слезы обиды закипают, но иссякают, так и не дойдя до глаз.
«Что со мной? Что такое?»
Теперь она по-настоящему пугается.
Из прихожей доносятся голоса, шум, крики, хлопает входная дверь, волна звуков врывается в комнату.
— Танечка, девочка моя! — кричит мать.
Танчо ощущает прикосновение горячих влажных ладоней. Мать голосит. Ну почему нельзя зажать уши, чтобы не слышать ее крика?
— Я убью этого гада! — Это уже кричит отец.
Наконец Танчо начинает догадываться. Но еще не хочет верить. Вновь чьи-то пальцы пытаются нащупать пульс. Но пульса-то нет! Нет! Она, Татьяна Белкина, двадцати лет отроду, умерла. Теперь она уже почти не ощущает прикосновений рук: ее тело теряет осязание, как прежде потеряло зрение. Скоро она перестанет слышать. Но почему тогда душа не покидает тело? Почему не парит под потолком и не взирает отстраненно на плачущих и рвущих на себе волосы людей? Почему не мчится по бесконечному, наполненному светом коридору сквозь сотканный из мрака туннель? Где это все? Где?
Вместо этого Танчо замурована в своем теряющем чувствительность теле. Она мечется в нем, как в тюрьме. Остановившееся сердце похоже на камень на дне замерзающего пруда. Теперь звуки уже почти не доходят до нее — Танчо различает лишь отдельные выкрики. Кажется, отец с матерью ругаются, как всегда. Она испытывает страх? Нет, теперь уже нет — только обиду: ради чего дана была жизнь? О чем ругаются родители? Хотят вызвать «скорую»? Неужели они на что-то надеются? Кто-то наклоняется над Танчо, приподнимает веко. И она видит свет — закатный отблеск, что падает из окон дома напротив в вечерние летние часы.