Не рань меня
Шрифт:
— Как она? — с нетерпеливым ожиданием смотрю на него.
Хмурится.
Бл*… Плохой знак.
— В каком возрасте у Кати обнаружили ВПС?
— Что? — теряюсь я.
А вот Рус не теряется.
— С рождения, — отвечает Бондареву, а мне разжёвывает: — ВПС — врождённый порок сердца.
— Ясно, — смутившись, выдыхаю я. И вновь смотрю в глаза врачу. — Как она?
— МРТ не выявила никаких патологических процессов. Иными словами — сотрясения у Кати нет.
Фух… Значит, нет сотрясения. Это ведь хорошо, да?
— Но… — продолжает Бондарев. — Сам
— Что это значит?
— Никаких диагнозов я пока не ставлю, — говорит врач. — Катя подписала согласие на мониторинг и останется на ближайшие сутки здесь. Вы можете зайти к ней в палату.
Переглядываемся с Русом, провожаем Бондарева взглядами.
— А в какой она палате? — запоздало спрашивает Ветер.
Хороший, блин, вопрос…
Долго выясняем, куда положили Катю. Наконец поднимаемся на третий этаж в кардиологию. Тут, походу, одни пенсионеры лежат. Находим женскую палату, я стучу в дверь и через несколько секунд заглядываю. Катюшку вижу сразу. Она сидит на кровати, подтянув колени к груди, и грустно смотрит в окно.
— Можно? — спрашиваю я, покосившись на других пациенток.
— Да вроде все одеты, — хихикает какая-то женщина средних лет.
Ветер, конечно, заходит вслед за мной. Увидев нас, Катя оживляется и даже пытается улыбаться. Правда, глаза у неё остаются грустными.
— С этой штукой похожу до завтра, и всё, — стучит пальчиком себе по груди.
Там, под кофтой, какой-то аппарат. Наверное, это и есть мониторинг.
Сажусь на край кровати, протягиваю руки, и она вкладывает в них свои прохладные пальчики.
— Напугала меня, — голос срывается на хрип.
Сегодня мне показалось, что я теряю её. Нет. Даже не так. Сегодня я понял, что в любой момент могу её потерять. Так страшно стало… Жутко. Не передать словами.
— Ты давай, лежи тут столько, сколько потребуется, поняла? — говорю с напускной строгостью.
— Маме надо позвонить, — поверх моего плеча Катя смотрит на Руслана. — Не говори ей про то, что в меня попал мяч.
— Не скажу. Придумаю что-нибудь, — отзывается Ветер. — Ладно… Я в коридоре подожду.
Слышу его шаги, потом скрипит дверь. Оборачиваюсь. Ветер вышел.
Катя кладёт ладонь на мою щеку и поворачивает к себе моё лицо. Её взгляд меняется, теперь девушка выглядит взволнованной. Начинает сбивчиво шептать:
— Глеб Викторович сказал, что у меня может быть анемия, Макар. Анемия. Слабость, бледный цвет кожи, боли в груди. Но анемия лечится. Это не порок… Не порок, о котором мне девятнадцать лет твердит мать. Что, если она мне врала? Или ошибалась? Нет… Ну как с таким можно ошибаться? Я же обследование каждый год прохожу.
Не понимаю ни хрена!
— Катюш… Кать! — обхватываю её лицо ладонями, прерывая этот сумбурный лепет. — Катюш, объясни, пожалуйста. Бондарев сказал тебе, что твоё сердце здорово?
— Не сказал, — выдыхает она. — Но может сказать после мониторинга. Точнее, он хочет проверить работу моего сердца. Я, наверное, очень глупая, раз напридумывала себе всё это, да?
Она хлопает
ресницами, смахивая выступившие слезинки.— Глеб Викторович не обнадёживал меня, а я зачем-то обнадёжилась.
Я открываю рот, чтобы ответить, но слов не нахожу. Слишком жестоко это — поддержать в Кате надежду и сказать, что она здорова, а мать ей врала. И вообще, разве нормальная мать будет о таком врать? Тётя Маша мне кажется нормальной. Со своими таракашками, конечно, но у кого их нет?
Провожу пальцами по её щекам, касаюсь её губ невесомым поцелуем. Хочется долго и с упоением эти губы целовать, но мы не одни здесь.
— Катюш, давай просто доверимся профи. Бондарев сделает какие-то выводы после этого мониторинга — и мы уже будем от этих выводов плясать. Хорошо?
Она часто-часто кивает, соглашаясь со мной.
— И ты давай не нервничай и не плачь тут, — вновь вытираю её щёчки. — Аппарат ведь сердечко твоё сейчас читает, а ты плачешь, переживаешь, заставляешь его биться чаще.
Она вновь часто кивает, прикусывая губу.
— Не будешь плакать?
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Что тебе привезти?
— Одежду не надо, — проводит растерянным взглядом по палате. — Я же тут только до завтра. Да ничего не надо.
— Ладно, сам разберусь.
Вкусняшки-то ей всяко можно. Фрукты там, сок.
— Я сейчас уйду и вернусь позже. Посещения с шести вечера, нас пустили только на пять минут.
Катя куксится и обнимает меня за шею. Ложится щекой на грудь.
— Не хочу, чтобы ты уходил, — говорит плаксиво.
И мне так хочется её пожалеть. И уходить совсем не хочется.
— Я вернусь в шесть, — обещаю ей, поглаживая по плечам.
Спину жгут любопытные взгляды других пациенток. Я слышу шепотки.
В конце концов Катя всё же отпускает меня. Выхожу из палаты. Руса в коридоре нет, нахожу его уже на первом этаже. Покидаем больницу, садимся в его тачку. Трогаемся.
— Ну что, позвонил?
— Позвонил, — кривит губы Ветер. — Дракониха сейчас в больницу примчится.
— Нахера?
— Катю забирать. Начала петь мне, что у них свой врач и бла-бла-бла.
Хм… Даже так? Очень интересно…
— Куда тебя? — спрашивает Руслан.
— Домой. В тачку прыгну и обратно. Надо помешать драконихе Катю забрать.
Руслан ухмыляется.
— Тогда можно было не уезжать. Обожаю воевать с драконами. Короче, я в теме, брат!
Глава 34
Просто жить
Макар
Рус поворачивает обратно к больнице.
— Тормозни около магаза, — прошу я.
Он сворачивает на парковку гипера.
— Может показаться, что я просто недолюбливаю жену отца только потому, что она его жена, — невнятно бормочет Руслан. — Но я её и правда недолюбливаю. В том числе из-за Кати. Мне кажется, её мамаша немного не в себе.