Чтение онлайн

— Прислушайтесь к этому мягкому шелесту волн! Моя душа охвачена тихим покоем. Словно мы далеко, далеко от всех, затерялись в мире — только мы и стихия.

В надежде, что она забудет о живом интересе, проявленном мною к убийству и обстоятельствам, в которых оно произошло, я оглушил ее целым потоком скороспелых романтических нежностей.

— Боже мой, все мое существо так возбуждено — сообщила она мне через несколько секунд, посвященных нами сосредоточенному молчанию, которое должно было практически утвердить наше единство со стихиями природы. Но уже поздно, нужно

И, взявшись за руки, как влюбленные лицеисты, время от времени обмениваясь заговорщическими взглядами, мы направились к дому.

Во дворе было тихо. Из комнат, через открытые окна, доносились музыка, звяканье посуды, голоса. Под навесом сидел один господин Василиаде, тщетно пытаясь записать что-то при свете лампы. Габриэлла, послав изящный поцелуй, спорхнувший с конца ее нежного пальчика, подобно пугливой газели, скользнула к себе в комнату.

— До завтра… приятных снов… — послышался ее шепот, и она исчезла.

Я подошел к навесу и упал на скамейку. Усталость давала себя знать.

— Вернулись? — спросил, искоса взглянув на меня, Алек.

Я вспомнил о его занятиях йогой и ответил невинно:

— Да… Очаровательная женщина!

— М-да… В самом деле, красивая женщина, вечер, море… о чем еще может мечтать мужчина?.. Немного коньяку? Тут не с кем и словом перемолвиться, все попрятались по своим комнатам… Надеюсь, вы меня не бросите?

— Нет… Но я вам не помешал? Вы, кажется, работали!..

— О, пустяки… пидаеае, как сказал один латинский поэт. Моя страсть — метеорология. Когда я был маленьким, мой отец, полковник, приучил меня наблюдать за погодой — он даже сделал мне специальный блокнот, в котором я записывал температуру, скорость ветра…

— Очень интересно. А что еще можно делать в Ваме?

— Бридж, болтовня… раньше здесь, похоже, отдыхали лишь самые избранные… А нам так не повезло! Из-за этой смерти, совершенно несвоевременной… Ну, наконец, тишина и удаленность от плебса. На курортах толпа просто невыносима!

— Да, моя приятельница Олимпия убедила меня приехать сюда. Она говорит, что здесь — как на картинах Пэтрашку…

(Надеюсь, он не задремал!? Может, он и в легком маразме, как уверяет Олимпия, но все же — засыпать посередине разговора!)

— Вам нравится живопись? — спросил он с некоторым запозданием.

— Я не знаток, но… видите ли, как инженер, я веду совершенно прозаичную жизнь. Искусство позволяет мне забыться. Кстати о морских пейзажах: я видел один в музее в Тырговиште…

Мой собеседник сильно вздрогнул:

— Вы из Тырговиште?

— Мои родители живут в Вылсане, поблизости от Тырговиште. Вы там бывали?

Он коротко взглянул на меня, потом, не ответив, встал и очень холодно заявил:

— Уже поздно. Спокойной ночи!

Вот черт! Что заставило его так странно прореагировать? Может, он имеет какое-нибудь отношение к делу в Вылсане? Чудеса… Прямо так, с первого удара… это было бы слишком красиво…

Но что поделывают мои друзья? Я осторожно постучал к ним в дверь, и Олимпия выглянула, прижав палец к губам: «Просьба

— Вернулся? — шепнула она.

— Разве сама не видишь? Где АБВ?

— Уложит Филиппа и выйдет. Пошли во двор, чтобы не мешать.

В самом деле, через короткий промежуток времени появился АБВ, отчаянно щурясь. Мы уселись за стол и вполголоса начали обсуждать создавшееся положение.

— Ну, — спросил я, — удалось тебе что-нибудь узнать?

— Это ты должен был явиться с новостями. После такой длинной прогулки…

— Аби, не будь таким противным. Габриэлла — прелесть… только не везет ей в жизни, бедняжке!

Я был совершенно выведен из себя и, вероятно, взглянул на них с довольно-таки явным раздражением, потому что АБВ поспешил сообщить мне:

— Отношения между жителями двора кажутся вполне нормальными. Петреску, хотя и слыл пьяницей и был очень вспыльчив, не имел ни с кем особых ссор. В ночь преступления все были во дворе, ничего необычного… А у тебя?

— От Габриэллы — ничего. Но у меня был разговор с Василиаде. Казалось, он был поражен, когда я заговорил о Тырговиште.

— При чем тут Тырговиште? — вмешалась Олимпия, внимательно прислушивавшаяся к нашему разговору.

— Забыла о нашем уговоре? В конце мы расскажем тебе все. А сейчас смотри за Филиппом и не забывай, что мы — серьезные инженеры…

— Ты стал просто несносным… Но я буду щедра и поделюсь с вами своим планом. Слушайте…

Она вытащила из кармана халата сложенный вчетверо лист, разгладила его и, поднеся к свету лампы, начала читать заговорщическим шепотом:

— «Когда Дидина была девицей, она любила одного парня из своей деревни. О, первые порывы…»

— Олимпия!

— Хорошо, пропускаю. «Парень был хорош собой, но беден, и родители заставили ее выйти за Тити, сына кулака…»

Я многозначительно постучал по лбу указательным пальцем, но Олимпия, делая вид, что не замечает, продолжала:

— «Их жизнь превратилась в муку. Тити, понимая, что его не любят, начал пить, бить ее… В мозгу Дилины постепенно зародилась мысль о преступлении. Однажды ночью, когда двор был полон людей, она сказала всем, что ложится, а сама спряталась за дверью… Сжав в руке топор, она ждала наступления темноты… Пот…» — Ладно, пропускаю и это. — «Увидев, что муж направился к огороду, она увязалась за ним, как невидимая тень. Пьяный покачнулся и упал на одно колено. Она остановилась за его спиной, подняла топор…»

— Петреску убили дубиной!

— Дубина, топор — какое это имеет значение?

— Кто-нибудь видел, как Дидина выходила из кухни?

— Нет, но…

— Олимпия, родная, пойди и ляг… Мы тоже пойдем, а завтра, на свежую голову, поговорим…

Как обычно в первую ночь на новом месте, спал я тревожно. Кровать была слишком твердой, подушка слишком большой, простыня слишком жесткой, а сны слишком беспокойными: Василиаде появлялся передо мной с пистолетом в одной и чемоданом в другой руке, Габриэлла, под аккомпанемент чаек, исполняла труднейшую позу йоги «лотос», а я был «посередке» — как сказал бы, наверное, вечный друг Мирчи Пырву.