Чтение онлайн

Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.

— Вот это, — выдохнул он хрипло, — было не картинка.

У меня не нашлось, что возразить.

Звук вернулся не сразу.

А когда вернулся — часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.

Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.

Эдгар плакал.

Не фигурально — настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия

— Вот! — рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. — Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить!Гениально ! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!

Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.

А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.

Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели — из реквизита, из иронии, из слова «картинка», — рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.

Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.

Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, — холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.

Так улыбаются не проигравшие.

Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.

Но об этом я подумаю завтра.

Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле — только что поцеловала перед всей страной так, что у режиссёра, кажется, сел пульт.

«Чудно , — подумала я. — Простокатастрофически чудно».

Глава 12 : Народное достояние

Наутро после поцелуя,перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.

Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал — мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона — лежит разрушенный.

Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.

А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.

— Доброе утро, — сказал он.

— Не разговаривай со мной, — сказала я.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».

— А что вчера было? — невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.

—Ничего не было.

— Страна другого мнения. — Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). — Хочешь сводку? «Танго года».

— Это монтаж, — отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. — Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…

— Соболева. — Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. — Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.

— Это танго, — сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. — Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.

— Ага. — Он кивнул серьёзно. — А когда ты застонала — это тоже была художественная необходимость?

Я запустила в него подушкой.

Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.

В исповедальне меня ждала засада.

— Расскажи нам про вчерашний поцелуй, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.

Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.

— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.

Пауза в динамике.

— Вероника, — сказал голос почти ласково. — У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.

— Метод погружения, — не моргнув, ответила я. — Я серьёзно отношусь к роли.

— А стон?

— Я подвернула ногу.

Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти по-человечески. — Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.

— Я не все, — сказала я.

— Это, — согласился голос, — мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.

В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».

На меня смотрели. Все.

Девушки — с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.

Парни — с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.

Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся — но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.

— Красивое было танго, — сказал он.

— Спасибо.

— Я, признаться, надеялся… — Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. — Ну. Видимо, не мой формат.