Не измени себе
Шрифт:
– Теперь все в полном порядке!
С этого момента я перестал верить врачам. Шамшурин опять исчез, а на ноге продолжали зиять четыре свища.
Вдобавок жена объявила:
– Все! Больше я так не могу.
– Как?
– напряженно поинтересовался я.
– Из больницы в магазин, из магазина на кухню, с кухни опять в больницу!
– Что ты хочешь?
– Опять работать.
– Зачем? У нас есть деньги.
– Не из-за денег! Имею я, в конце концов, право на другую жизнь, кроме твоей больницы?
Я тихо согласился:
– Имеешь.
Жена вдруг
– Я на полставки. Я буду ходить к тебе через день. Я договорилась: здесь холодильник, я буду готовить на два дня и оставлять. И все будет хорошо.
– Конечно, - отозвался я.
– Все будет хорошо...
– Ты на меня не обижаешься?
– С чего бы? Ты действительно устала.
Вытирая слезы, жена облегченно кивнула...
Лавина посетителей резко спала. Самым верным оставался Кислов. Как и раньше, он приходил раз в неделю, рассказывал о новостях в сборной, делился сомнениями, неудачами, спрашивал совета.
В отличие от некоторых, он со мной не лицемерил, не говорил, что снова будет все прекрасно, он просто общался со мной. Естественно - как будто ничего не случилось... Именно в этом я больше всего и нуждался.
И все же надежда во мне жила. Тайная и стыдливая. Надежда, что мой кошмар вдруг, как плохой сон, в один прекрасный день оборвется...
Продолжая, точно гирю, таскать на поврежденной ноге аппарат Шамшурина, я однажды на одном из больных увидел совершенно иную конструкцию. Спицы были пропущены через кость крест-накрест (а не как у меня - параллельно), скреплены кольцами и стержнями (а не дугами), но самое главное - в отличие от меня больной наступал в этом аппарате на ногу. От него я узнал, что в порядке эксперимента ему поставили аппарат того самого периферийного врача из Сибири, у которого украл первый вариант Шамшурин. Меня поразило: как можно так быстро после операции наступать на больную ногу?
Минул еще месяц.
Однажды жена не пришла два дня подряд. Как только она явилась, я спросил:
– В чем дело?
Спросил зло и подозрительно. От полугода бесплодного пребывания в больнице нервы начали пошаливать. У Людмилы тоже.
Помолчав, она раздраженно ответила:
– Конец месяца, много работы, просили оставаться... И вообще мне нужны деньги!
– Сколько?
– Четыреста рублей.
– Зачем? Неделю назад ты получила мою стипендию.
– Получила, - холодно подтвердила супруга.
– Теперь ее нет.
Сдерживая себя, я молчал. Я понимал, что высказать ей все нужно как можно мягче. Иначе выйдет скандал.
– Пойми, - наконец проговорил я.
– Со мной ничего не ясно. Нога гниет, не срастается - неизвестно, сколько еще лет я проваляюсь по больницам. Два года, три, четыре... Точно известно одно - государственную стипендию мне все время платить не будут. О том, на что мы станем жить дальше, надо подумать сейчас. Я мельком глянул на супругу, она напряглась точно струна.
– Деньги у нас пока есть, но ты...
– Что я?
– сразу перебила меня жена.
– А ты тратишь в месяц по семьсот, восемьсот рублей. Если бы ты постаралась...
– Нет!
– закричала Людмила.
– Старайся сам! Слышишь - сам! А мне надоело! Я себе кофты, несчастной
Я прикрыл глаза.
– Не устраивай сцен. Всяких кофт я тебе навез целый шкаф.
– И добавил: Ты сейчас кричишь, а я тебе не верю.
– И не надо!
– Людмила буквально затряслась.
– Мне давно от тебя ничего не надо! Ни твоих денег, ни тебя самого, ничего! Освободи меня только от всего! Освободи!
– И выбежала из палаты.
И пропала на полтора месяца...
К этому времени в институт положили известного физика-теоретика. Он тоже угодил в тяжелую автокатастрофу. Навестить его приехал сам министр здравоохранения. Попутно он посетил и мою палату. Его сопровождала целая свита, в ее числе находились Зайцев, Колман, Шамшурин, Грекова. Министр ласково тронул меня за плечо.
– Ну как поживаете?
Зайцев ответил:
– У него все по плану. Идет восстановительный процесс.
– Это хорошо, - улыбнулся министр.
– Отрадно.
– Температура почти нормальная, - вновь сказали за меня.
– Ходит пока на костылях.
– Позвольте!
– наконец вставил я.
– Что значит - пока? По-моему, я на них всю жизнь ходить буду!
– Он преувеличивает, - быстро проговорил Зайцев.
– А действительно, - живо спросил министр, - отчего вам так кажется?
Я пояснил:
– Прошло семь с половиной месяцев - никакого результата. Что еще может казаться? Поглядите.
– Я указал министру на свои свищи.
– Гной!
– У вас не простой случай, - сказал Зайцев.
Грекова улыбнулась министру:
– Мы ждем, когда у него закроется остеомиелит.
– Мне она укоризненно сказала: - Вы не хотите понять, что при остром воспалении кости нельзя производить никаких хирургических операций. Это во всех учебниках написано!
– А если остеомиелит у меня вообще не прекратится?
– спросил я.
– Прекратится, - заверил Зайцев.
– Уж мне-то вы должны верить.
Министр задал мне вопрос:
– А что бы вы сами хотели?
– Не знаю... В Прибалтике, я слышал, какой-то травматолог изобрел особый гвоздь. Потом, говорят, существует врач в Сибири. Я думаю, что мне нужен совершенно иной способ лечения.
– Да как вы можете!
– возмущенно прервал меня Зайцев.
– После того, что мы для вас сделали, вы предлагаете нашему институту, у которого в штате двадцать два профессора, пригласить на консилиум лекарей с периферии! Вот, - он протянул мне какой-то стержень.
– Вот ваш гвоздь! Это же только для собак годится! А что касается врача из Сибири, то в вашем случае его аппарат неприменим! Мы вам поставили другой и считаем его более уместным!
Под напором Зайцева я несколько оробел, но все же нашел в себе силы повторить:
– И все-таки я прошу.
Министр поморщился в сторону Зайцева.
– Соберите консилиум! Сделайте все, как он просит.
Директор института кивнул.
Консилиум действительно собрался. Трое московских профессоров пришли к выводу: чтобы остеомиелит прекратился, надо укоротить кость сантиметра на три.
Совершенно неожиданно для самого себя я спросил!
– А как же тогда прыгать?