Наваждение
Шрифт:
У вас сложилось впечатление, что это роман, и вы абсолютно правы. Любой хороший рассказ, а тем более роман, начинается с секрета или тайны либо ошеломляющего разоблачения героя или героини, которое вызовет конфликт и предопределит их действия вплоть до самой развязки. Считайте, одно разоблачение у вас уже имеется — это все не плод воображения. И герой действительно монстр, раздираемый этическими противоречиями, а героиня действительно верит, что проклята. И естественно, для каждого из них наступит своя развязка. Кроме того, обещаю, что героя и героиню ждут невероятные приключения, стычки с плохими парнями, сумасшедший секс, а затем захватывающий финальный конфликт интересов. На определенном этапе злодей, часто напоминающий Скруджа в корне меняет свои взгляды и становится на путь исправления, и с этого момента мы движемся к замечательному и очень правильному финалу, в котором мальчик наконец-то вместе со своей девочкой,
Но, к сожалению, в моем рассказе ничего этого не будет, разве только я что-то досочиню. Можете считать меня пессимистом, но я готов поспорить, что наш злодей не раскается. Поэтому этого сукина сына придется убить. И я не думаю, что «жили долго и счастливо» вообще возможно для людей с такими проблемами, как у нас. Но я забегаю вперед.
Так с чего же начать этот автобиографический рассказ? Может, с того момента, как в моей жизни появилась Нинон? Или с самого моего рождения, даже если я весьма смутно помню подробности этих давно минувших дней? Да, наверное, лучше все-таки не нарушать традицию и начинать с самого начала, если, конечно, мне самому удастся во всем этом разобраться. А именно, кто же я такой?
Я знаю точно, что третий раз я родился летом две тысячи шестого года. Все мои рождения и смерти происходили в Мексике. (А поскольку всякий раз процесс был довольно болезненным, это хороший повод здесь больше не появляться.)
Рождение происходит в муках, а вместе с ним и последующая жизнь — по крайней мере, некоторая ее часть. Я единственный человек из всех, кого я знаю, у кого были бы две якобы матери и двое отцов. Думаю, и так понятно, что о праздниках в кругу семьи и думать нечего! О том, чтобы доподлинно составить генеалогическое древо, вообще речи быть не может, а мой набор хромосом поставит в тупик даже лучшего в мире генеалога. Не то чтобы я уж слишком зацикливался на таких вещах, но меня бесит, что меня лишили нормальной жизни в глубоком детстве, когда я даже еще не понимал, что теряю.
Да, кстати, если вы еще не поняли, женщины меня обожают, но постоянной девушки или кого-то, с кем я мог бы регулярно встречаться, у меня нет. Для меня это слишком большая ответственность — я не могу рисковать еще кем-то, если что-то пойдет не так. Многие отношения заканчивались плохо, но в моем случае есть вероятность, что они закончатся просто катастрофически. Вся проблема в матери-вампирше, весьма импульсивном и несдержанном существе, и генетическом приемном отце, ацтекском боге мертвых, который по совместительству приходится мне еще и дедом (я позже поясню). Его зовут Дымящееся Зеркало, но для меня он просто Д. 3., сокращенно от Душегуб Зверский, хотя сам он об этом не догадывается. В общем, при наличии такой родни людям небезопасно находиться рядом со мной. Я сам очень хорошо это усвоил, когда с одной девушкой-выпускницей едва не случилась беда. Даже при всем типично мужском скудоумии. Ей чудом удалось дожить до рассвета после нашего третьего свидания, но я уверен: ее до сих пор мучают кошмары. Думаю, лечение было бы гораздо более эффективным, если бы я мог сказать врачу, что все это ей не привиделось, но, боюсь, это не вариант.
И вообще, по-настоящему у меня был только один отец — Кормак Стюарт. Он был геологом. В те счастливые дни, еще до моего рождения, мать у меня тоже была одна. Кормак встретил ее в Мексике. Вот это, наверное, была идиллия — мама, папа и будущий сынок… только трое, и больше никого… Очень жаль, что меня тогда еще не было. Хотелось бы познакомиться с мамой до того, как она стала сосущей мозг тварью. Но у судьбы, подлой стервы, были свои планы на этот счет.
У mamita начались схватки, когда она ехала полюбоваться на открытие своего взволнованного мужа — вулканические некки возле Кватро Сьенегас. При первом же кровоизлиянии mamita прилегла на берегу небольшого пруда, ожидая, пока папа, Кормак, пригонит джип. Он помчался пулей, но у mamita открылось очень сильное кровотечение и случился выкидыш, прежде чем он успел сбегать туда и назад. На запах крови пришел местный бог мертвых, который специализировался на женщинах, умерших при родах. Он затащил mamita в воду, сделал ей надрез на позвоночнике и лоботомию . К счастью, он не заметил, что во мне все еще слабо, но теплилась жизнь, иначе мне бы тогда точно пришел конец. Поэтому меня оставили на берегу на растерзание хищникам.
Бедный Кормак вернулся на джипе и… в общем, я представляю себе эту картину. Больше он никогда об этом не говорил. Он загрузил в машину потерявшую сознание и, возможно, захлебнувшуюся mamita и ее безмолвного сына — он не заметил, что я все еще дышу, — и повез нас к местному врачу.
Его скудных познаний в испанском и дорожного разговорника не хватило, чтобы осмыслить поток фраз, который обрушил на него перепуганный medico. Что и неудивительно. В каком испанском
разговорнике вы найдете фразу «проклятие ацтекского бога мертвых»? И все же по тому, как врач начал неистово креститься и отказался оказывать какую-либо помощь его жене, которая, несмотря на серьезную потерю крови и воду, попавшую в легкие, все еще была жива, папа понял, что доктор имеет в виду что-то совсем нехорошее. Отец решил оставить меня у врача, так как у меня еще плохо получалось дышать, а сам забрал mamita в дом к ее сестре, чтобы там привести ее в чувство и выходить.Моя тетя была более чем потрясена, но сделала все возможное. Как и Кормак.
Их брак продержался еще каких-то три дня, точнее — три ночи. Ровно столько потребовалось для того, чтобы любящая жена превратилась в мозгососущего демона. В одно прекрасное утро Кормак проснулся от того, что mamita своим заострившимся, вытянувшимся в узкую соломинку языком тыкалась ему в ухо, собираясь полакомиться его продолговатым мозгом. К счастью, тогда она была еще совсем неопытна и не знала всей своей силы, иначе отцу и тете Елене точно пришлось бы ее убить. Папа всегда считал это удачным исходом. Что до меня, то я так не думаю. Не потому что я большой сторонник убийств между супругами, но случись это тогда, хлопот в моей жизни было бы меньше.
Или больше. Кто знает, как бы оно все сложилось. Это я к тому, что можно сколько угодно вилять и уворачиваться, но от судьбы не уйдешь, и кирпич все же упадет на голову.
А сложилось так, что вечером того же дня мы покинули Мексику, но едва пересекли границу с США, Кормак слег с какой-то сложной инфекцией в ухе, которую не смогли вылечить даже американские специалисты. Он оглох на левое ухо, и его бросило в жар. Инфекция вызвала некое подобие амнезии, которая стерла из его головы память о тех днях, проведенных в Мексике. По крайней мере, он так утверждал.
Кормак бросил работу в США и вернулся в Шотландию, где стал трудиться на семейной ферме вместе с дядюшкой Симусом, который в скором времени скончался. Папа заявил, что ноги его больше ни в одной из Америк не будет. Окружающим, в том числе и мне, Кормак рассказывал, что его жена умерла при родах. При этом он выглядел таким разбитым и подавленным, что никому в голову не приходило усомниться в его словах, а уж тем более мне.
Детство у меня выдалось довольно нудным, а все потому, что мой незаурядный ум томился моей же правильностью, к тому же мне было практически нечем себя занять. Я учился играть на гитаре и делал успехи в учебе, большие успехи. Меня переводили экстерном из класса в класс, я рано сдал экзамены первого и второго уровней сложности. Я мог бы без труда поступить в любой университет, но выбрал учебу в Эдинбурге, чтобы быть поближе к Кормаку. Отец с каждым годом становился все немощнее, хотя вроде бы ничем не болел. К тому же на первом курсе я начал встречаться с девушкой по имени Мойра, но она погибла в автокатастрофе, прежде чем отношения успели зайти слишком далеко.
Я был молод и раним. Я скорбел по Мойре почти год, но сейчас понимаю, что недостаточно сильно, как должен был бы. Конечно, откуда мне было знать, что она станет первой и последней девушкой, с которой у меня сложились более-менее продолжительные отношения. Во всяком случае, после случившейся трагедии я места себе не находил и мне хотелось бежать куда глаза глядят.
Все складывалось как нельзя лучше для меня и весьма сносно для Кормака. Он с легкостью переключился на торговлю продуктами, которые давала семейная ферма и, казалось, был только рад передать дело всей своей жизни, карьеру, построенную им в двадцатом веке, своему сверхуспешному сыну, который часто навещал его в выходные.
Как я уже сказал, я чувствовал себя неприкаянным. Мне становилось тесно в собственном мире. Я изучал геологию с американцем по имени Дюки Дезергард, чей отец работал в каком-то научно-исследовательском центре, финансируемом военными. Это он заманил меня в Северную Америку. Надо же, Дезергард! Это у судьбы такое чувство юмора, что ли? В отличие от отца, Дюки был в какой-то мере поэтом-мистиком и мог часами говорить о районе Четырех Углов, что на юго-западе Соединенных Штатов, где он вырос. Его любовь к Западу оказалась заразительна для человека, живущего в таком тесном мирке. Поддавшись его уговорам, я решил на зимних каникулах изучать скальные формирования американского Запада, может, навестить пару школьных друзей, а на дорогу я, такой наивный, собирался заработать уличной игрой на гитаре, как иногда делал в Эдинбурге. Кормак был крайне встревожен моими планами и говорил что-то об океане, который будет нас разделять, и о какой-то беде. Но я тогда не придал этому особого значения, ведь родители всегда боятся отпускать детей в далекие путешествия, испытывая при этом смутную, неопределенную тревогу. Те из вас, у кого растут дети-подростки, поймут, о чем я говорю. Вы также без труда сможете догадаться, что я его не послушался.