Чтение онлайн

– Я ищу Игоря Брянцева. Вы не подскажете, где он сидит?

И снова ей повезло. Мучача, не глядя на нее, рукой показала направление.

Игорь Брянцев определился почти сразу – единственный мужчина на четыре гнезда в углу. Оказался он, дамы и господа, молодым человеком в рубашке и при галстуке, шатен, глаза не злые, губы толстые и слюнявые.

– Здравствуйте, – сказала Фотина. – Это вы Брянцев?

– Это я Брянцев, – грустно сказал он. – У вас ко мне дело?

– Меня зовут Фотина Плевако.

Брянцев поглядел на нее безучастно.

– Да? Я слушаю вас.

– Вы не помните меня?

Брянцев посмотрел внимательнее.

– Вроде бы нет. Мы где-то встречались? В Манеже?

– Нет. Вы прислали мне штраф. То есть, не вы лично. А из-за

вашей … э…

– Какой штраф?

– Ну, письмо о том, что я должна «Комиссии».

– А, это бывает. Ну, должны и должны.

– Но потом был штраф.

– Сперва процент, – уточнил Брянцев. – Штраф не сразу. Сперва бывает процент, и только после этого штраф.

– Я хотела заплатить, но меня не приняли. Не назначили встречу. А штраф всё рос. А теперь меня хотят судить.

– Ну, это тоже бывает. Надо было заплатить.

– Платить было не за что. Мне никакие услуги не оказывали.

– А вот этого не может быть. У нас с этим очень строго, Фотина, очень. Мы просто так никому счета не присылаем. У нас полный учет и контроль.

– Не было услуг.

– Извините, это невозможно.

– Черт с ними, с услугами, и черт с ним, со штрафом. Меня хотят судить, и дать десять лет лишения свободы.

– Да, это обычная процедура, когда дело касается злостных неплательщиков. Ну, десять вам вряд ли дадут, десятью годами только пугают, но четыре года отсидите. Чтобы другим неповадно было.

– Вы не понимаете. У меня сын … работа … семья … жизнь!

– Раньше нужно было думать.

– Я думала! И хотела заплатить! Но меня не приняли!

– И этого не может быть, Фотина. Как это – не приняли? Процедура рассчитана до мелочей. Звоните секретарше, назначаете встречу, приходите, платите – и вы свободны, как Ленин в Швейцарии.

– Меня Адрианна Евгеньевна не пустила. И секретарша не отвечала.

– Не понимаю.

– Сделайте что нибудь!

– Что же я могу сделать?

– Я заплачу штраф. Я достану деньги. Только не нужно, чтобы меня судили, не нужно это никому вообще, понимаете? Пожалейте меня. Я никому ничего плохого не сделала.

– Успокойтесь.

– Как же я успокоюсь, когда тут … вы…

– Послушайте, милая дама, – устало сказал Брянцев. – Послушайте внимательно. Даже если вы совершенно правы – чего быть не может – но даже, допустим, вы ничего никому не были должны, даже в этом случае … понимаете? … как только в компьютер поступает сигнал о долге, поднимается красный флажок, и информация о вашей задолженности переходит на автопилот. Штраф растет автоматически; в случае неуплаты следует сигнал в юстицию, и открывается дело. После первого штрафа никто, ни один человек, ни у нас, ни в министерестве, не смог бы ничего сделать. Ничего! Полная автоматика. Компьютер отсчитывает дни, печатает письма, и связывается с юстицией. Даже если бы я очень хотел вам помочь, и даже поверил бы в вашу правоту и невиновность – сделать бы я ничего не смог. И никто бы не смог. Даже сам президент Российской Федерации, понимаете? Единственное, что еще возможно, Фотина, это задобрить судью. Расплакаться, принести какие-нибудь характеристики с работы. Но меньше трех лет вам не дадут, как бы вы не старались. Меньше трех ни разу до сих пор не было. Обычно четыре.

– Игорь, но ведь можно что-то сделать…

– Хорошо! Можно что-то сделать, говорите вы? Очень хорошо. Зайдите ко мне в гнездо, пожалуйста. Вот сюда. Встаньте здесь. Смотрите на экран. Вот, ищем вас в компьютере. Как, говорите, ваша фамилия?

– Плевако.

– Плевако? Хмм. Петрашевская, Печорина, Пищук, Пирожкиер, Платонова, Плащ … Плевако, Фотина Олеговна. Тридцать восемь лет, один ребенок. Услуги – предоставление информации.

– Не было никакой информации!

– Помолчите. Смотрите внимательно. Вот, нажимаем сюда … и выходим сюда. Вот – процент, и вот штраф. И вот второй. И вот третий. Видите этот флажок? Это означает, что дело передано в суд. Там его рассматривают. Что я могу сделать? Ровно ничего. Абсолютно ничего. Понимаете? Вот оно, – он кивнул на экран. – Своими

глазами убедились. Вот и всё.

Рядом с дисплеем на столе Брянцева стояла фотография в рамке – сам Брянцев в окружении жены и троих симпатичных детей. Фотина протянула руку и взяла фотографию. Брянцев тревожно на нее посмотрел.

– Это я с семьей, – сказал он.

– Вижу.

Фотина взяла пластмассовую рамку обеими руками, примерилась, и ударила рамкой о край стола. Рамка раскололась надвое. Брянцев отпрянул. Фотина вытащила из рамки фотографию. Брянцев вскочил.

– Что вы себе позволяете!

– Запахни хлебало, – откликнулась Фотина, складывая фотографию вдвое и кладя себе в сумочку. – Хочешь знать, для чего мне твое фото? А скажу! Скажу! Мне четыре года сидеть, как ты говоришь, да? Ну вот – повешу на стенку в камере и каждое утро буду плевать в твою подлую харю, понял? Подонок, гнида!

Она подумала, не залепить ли ему по уху. И решила – нет, не надо. А то еще пару лет накинут. И пошла к выходу.

По Разъезжей ходили озабоченные люди и ездили озабоченные вуатюры, и никому решительно не было до Фотины с ее проблемами никакого дела. Фотина вдруг почувствовала себя в этом море равнодушия невероятно одинокой. Через четыре года сыну Кольке будет шестнадцать. Через десять – двадцать два. Его отправят в детский дом, где злые воспитательницы в пропотелых жакетах, с противным запахом изо рта, объяснят ему, что мать его проворовалась, за что ее и посадили. Безвинно наказанных на Руси не бывает, у всех есть рыльце, к которому пушок липнет, и он, Колька, весь в мать – кто вчера украл у Зинаиды Георгиевны серьги? И так далее. Фотина представила себе Кольку в детском доме, и серде ее сжалось. Она бы и заплакала, но кто-то тронул ее за локоть и сказал тихо:

– Плевако? Привет. Ты ведь – Плевако?

Она повернула голову. На нее смотрел мужчина вида свирепого, в летнем пальто и старомодной какой-то шляпе с узкими полями. Маленькие зеленые глазки сверлили Фотину, а гниловатые зубы выглядели почему-то особенно зловеще. На левой руке, находящейся в данный момент на плече Фотины, наличествовала татуировка – какой-то совершенно безумного вида кинжал, пронзающий какую-то необыкновенно подлую змею с огромным капюшоном. Фотина мигнула и вдруг узнала этого человека.

– Ну, что же?

– Белинский.

– Ага.

Они учились в одном классе и не виделись четверть века. Уже тогда, в школьные времена, все знали про Белинского, что он бандит, вор, хулиган, бездельник, дебил и негодяй.

– Сколько зим снежных и сколько весен с благоухающими магнолиями, – сказал Белинский. – Как живешь, Плевако? Муж есть? Дети есть? Пойдем посидим где-нибудь. Тут недалеко кафе есть. А то скоро дождь пойдет.

Он вперился глазами в перспективу улицы и что-то там, в перспективе, заметил, что ему не понравилось.

– Пойдем, пойдем, – быстро сказал он. – Делай вид, что ты со мной. Прогуливаемся мы, но не медленным шагом, а споро так, как в армии, ать-два, ать-два. Пойдем, я угощаю.

Фотина пошла с ним. Ать-два. Солдатский шаг. И этот туда же.

– Я, видишь ли, Плевако, человек нынче свободный, – говорил Белинский на ходу, – но у свободы моей вот-вот истечет срок пользования, а посему хотелось бы получить, как говаривал старина Роджер Бейкон, полный спектр впечатлений. Как поймают меня да закинут обратно в исправительно-трудовые будни, так и буду я в свободное время сочинение писать на свободную тему о том, как я провел каникулы. Потому и собираю впечатления разные. Навестить родной город – оно всегда полезно, но я ведь не турист какой-нибудь замшелый, я, можно сказать, коренной петербуржец в двадцатом поколении. Пращур под Полтавой воевал, прадеда Урицкий расстрелял. Сволочь я, конечно, каких свет не видывал, но тебе худого не сделаю, не бойся. Ты у меня сегодня будешь свет в окне, воспоминания о прекрасном, извини за каламбур, детстве. Parole d’honneur! На червонец я уже нагулял, так хоть будет, что вспомнить. Ты в этой «Комиссии» работаешь, что ли?