Наваждение
Шрифт:
— И на этом всё? — без выражения спросил Кеша.
— Почти. Потом ничего интересного: то-сё, Галкино поступление летом, как часто заходила ко мне, кто от меня к ней заглядывал.
— Точно помнишь, что первым мое имя назвал он, а не ты? — Кеша наконец остановился, повернулся к нему лицом.
— Память еще не отшибло! — огрызнулся Андрей. — И знаете, мне неудобно общаться с затылком собеседника. Это что — элементарное неуважение или какая-нибудь идиотская конспирация? Мне надо хорошо, обстоятельно поговорить с вами, неужели не понятно?
— Понятно, — ровным голосом сказал Кеша. — Ну ладно, двинули дальше.
Они уже прошли через рынок, приблизились к его тыльному, выходившему на узкую, загроможденную ящиками, коробками, машинами, неопрятную улицу. Кеша неожиданно,
— Андрей, — сказал он молчавшему подавленно спутнику, — у меня мало времени для ненужного трепа, поэтому не устраивай истерик и слушай внимательно. Мне опасаться нечего, но тебе следует серьезно подумать о собственной безопасности. А на меня собак вешать не рекомендую, мой тебе добрый совет.
— Это вам-то нечего опасаться? — взвился Андрей. — Ну, знаете! На вас же Галкина смерть! У вас руки в крови! С собаками и без собак! Зачем ее надо было убивать? Кому она мешала?
У Кеши ни одна мышца на лице не дрогнула.
— Я же сказал, прекрати истерику. И заруби на носу: к убийству твоей крали я никакого отношения не имею и иметь не могу. Много чести оправдываться перед тобой, но у меня, если что, имеется железное алиби, комар носа не подточит.
— А кто ее зарезал, я, что ли? — Голос у Андрея сорвался.
— Не знаю, — невозмутимо ответил Кеша.
— Да вы что, смеетесь?
— Знаю только одно, — не обращая внимания на судороги Андрея, продолжил Кеша. — Ее убили твоим ножом. Ножом, которым открывали бутылки и консервы твои дружки-приятели, любой из них, докопайся менты, сможет его опознать.
— Не делайте из меня идиота! — ощерился Андрей. — И из них тоже! Если нож мой, убийца, значит, обязательно я?
— Не исключено, — одним губами улыбнулся Кеша. — Потому что на этом ноже кровь не только Галины Неверовой и не только ее смерть. Забыл? Так я тебе напомню! Могу по дружбе сказать больше: дело по тому, уж точно твоему, убийству на полном ходу. А вышка, извини, дружочек, за негуманную откровенность, бывает лишь одна — хоть за одну жизнь, хоть за тысячу. Так что не очень-то рыпайся.
— Закладывать меня собираетесь?
— Закладывать — не в моих правилах. И не в интересах тоже. Просто хочу тебя немного отрезвить, чтобы не очень-то выступал. Но главное не это. Не стал бы я ради того, чтобы прописные истины напоминать, везти тебя сюда.
— А… что… главное? — Андрей сейчас мало походил на себя, каким был еще несколько секунд назад. Глаза влажно заблестели, затрясся подбородок.
— А главное то, чтобы с этого мгновения ты даже имя мое забыл, не то что телефон, понял? Ни тебя, ни Галки я не знаю и знать не желаю. И не дай тебе Бог заикнуться где-нибудь о той нашей поездке на дачу! Пожалеешь, что на свет родился! Выйди из машины!
— Зачем? — побелевшими губами спросил Андрей.
— Выйди, я сказал, падло!
Не сводя выкатившихся глаз с преобразившегося Кеши, Андрей зашарил по обшивке, пытаясь нащупать дверную ручку. Кеша протянул руку, толкнул дверцу, а вслед за тем, неожиданно сильно, — Андрея. Тот вывалился, упал на четвереньки, по самые запястья погрузившись в липкую грязь. Сухой щелчок захлопнувшейся дверцы, взревел мотор — и «Москвич» дал задний ход, удаляясь в сторону шоссе…
Я удовлетворенно откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. И прекрасно все это представлял: гнилая февральская роща, черные, корявые ветки под низко нависшим серым небом и — поверженный, скулящий Андрей, на карачках, в грязи. Потом он, хлюпая носом и подвывая, измаранный и униженный, поплетется в город. И плестись будет долго, потому что ни одна машина не подберет это болотное пугало. О чем он будет думать, бредя через всем ветрам открытый мост? Проклинать тот день, когда впервые появился на пороге ценитель
его литературного таланта Кеша? О пьяной драке в парке? О Галке? О пикнике на неизвестно кому принадлежавшей даче, куда не в добрый час привезла Галка Линевского?..Вот уж воистину нет худа без добра. Три подонка возле кинотеатра помогли мне прозреть, почему должен Андрей бояться Кешу, почему угодничает перед ним, покрывает убийство. Ну, а пикничок на загородной даче, чтобы связать концы, придумал я сам, без посторонней помощи, довольно любопытно все может получиться и — что не менее важно — правдоподобно. Нет, я, пожалуй, все-таки попробую дописать этот детектив. Но уж не по чьему-то заказу — для собственного интереса. В конце концов, я могу вообще не показывать законченную работу, договор с ними не подписывал. Надо вот только домыслить, как сюда пристроить Линевского. Он, каким я его вижу и описываю, не тот человек, который пойдет пьянствовать в какой-нибудь сомнительной компании. К тому же с Галкой. И тем более, что был при сем антагонист его и недоброжелатель Гурков. С Линевским вообще туго получается — во-первых, он не действует, потому что пропал из города, а во-вторых, им занимаются другие товарищи. Впрочем, связующая нить есть, — многоуважаемый товарищ полковник Свиридов, Петр Петрович, которого на всё и вся должно хватать. Это вообще палочка-выручалочка любой милицейской истории. Как только бравый оперативник не в ту степь сворачивает, или тупичок впереди вырисовывается — сразу же в просторном кабинете под портретом Дзержинского его приведут в чувство, вариант путный предложат, идейку подбросят, и похвалят, и пожурят по-отечески…
Глеб чувствовал себя неловко. Не очень-то удобно капитану сидеть, когда полковник, пожилой человек, на ногах — то у окна постоит, то по кабинету взад-вперед прохаживается. Крымов несколько раз порывался встать, но Петр Петрович досадливо махал рукой, чтобы не дергался.
— Значит, сомнений, что нож принадлежал Гуркову, нет? — спросил Свиридов.
— Нет, Петр Петрович, — виновато потупился Глеб. И было отчего. Юрке спасибо. Ведь не вспомни старушка-соседка, что видела этот самый нож — приметный больно, самодельный с черной костяной ручкой — у Андрея, следствие могло непредсказуемо затянуться. С Крымова же и спрос: уверовал, что не мог Андрей убить Галку — и такой непростительный промах допустил. К Митрофановне Глеб помчался вскоре после того, как отпустил Гуркова. Терпеливо выслушал, как захлопнуло у нее сквозняком дверь, и никого из мужиков рядом, хорошо, Андрей подоспел. К себе наверх съездил, вернулся — и этим самым ножом, отчетливо его запомнила, с защелкой возился. И как сразу не признала — ума не приложит. То-то потом все на душе неспокойно было, кошки скребли: вроде забыла что-то, важное очень, а что — не припомнит. Это уж когда молоденький-то милицейский выпытывать начал, вдруг в памяти всплыло… И предвосхищая возможный вопрос полковника, Глеб сказал:
— Я для достоверности нож еще двум его приятелям, кто понадежней, показывал — тоже опознали. Подстраховался, понятно, чтобы Гуркова раньше времени не спугнуть, предупредил их об ответственности за разглашение тайны следствия. Припугнул на всякий случай.
— Припугнул, говоришь? — непонятно улыбнулся Свиридов. — Хорошее дело. А отпечатков пальцев Гуркова, значит, не нашли…
— Не нашли… — эхом отозвался Глеб.
— И что ты по этому поводу думаешь?
— А что тут думать? Либо в перчатках был, либо не Гуркова работа, девяносто девять и девять, что второе. Да вы и сами полагали…
— Полагал, полагал… — Свиридов снова принялся расхаживать от окна к двери.
— Но зацепка есть, и серьезная, — окрепшим голосом продолжил Глеб. — Пусть Гурков объяснит, как оказался его нож в груди Неверовой. Это ему не фотография Линевского. Кстати, Петр Петрович, в каких границах я могу с ним говорить о Линевском?
— Теперь, когда подписан ордер на арест, в любых. Сомневаюсь, что он сможет пролить яркий свет на дело Линевского, но многое, сомневаться не приходится, знает. Хотя, если мы верно судим, об исчезновении Линевского он действительно не подозревает. Всё к этому клонится.