Наследство последнего императора
Шрифт:
– Может быть вы, Иван Иванович, – обратилась к нему графинька, – может быть, вы, как специалист по таким делам, поясните, в чем тут может быть дело?
– С удовольствием попытаюсь, – отозвался Иван Иванович. – Несмотря на то, что мне по службе именно такими делами заниматься не приходилось. Посему выскажу только очевидное. Вывод лежит на поверхности. Стихотворение и записка вместе представляют собой единый блок комплексной операции по дезинформации. Она, как видим, началась в 1918 году, не прекращается и поныне. Что же касается того, причастны ли к созданию дезы о могиле ЧК-ГПУ-НКВД, то вынужден повторить: в служебных архивах практически нет ничего на этот счет. Имеются лишь упоминания, разбросанные по разным источникам, неясные и невнятные, что в 1949 году могильник вскрывался. Но не известно,
– Что-то вы, друг любезный, – проворчала графинька, – напоминаете мне одного чеховского телеграфиста, про которого одна барышня сказала: «Они свою образованность показать хочут и потому говорят непонятно».
Иван Иванович только сокрушенно развел руками.
– В науке, – пришел ему на выручку профессор Беляев, – отрицательный результат – тоже результат. И нередко он бывает важнее положительного.
– Следовательно, – подал голос Онтонов, – Маяковский тоже оказался участником этой кампании по дезинформации. Таким образом, никакой тайны захоронения не существовало. По крайней мере, с момента опубликования стихотворения – уж точно! Он всем на свете рассказал, где находится тот самый могильник, который никак «не могли» найти до наших дней.
– Спасибо, – сказала Новосильцева. – Но все-таки, почему, если такая цель была поставлена перед спецслужбой, тем не менее, ни в одном из серьезных документов настоящее захоронение в Поросенковом Логу не признается наверняка и даже условно не обозначается как захоронение расстрелянных Романовых и их приближенных. Казалось бы, все должно быть наоборот! Если ЧК дезу сотворила, то почему нигде и никогда ее не поддерживала? Почему?
Она оглядела присутствующих.
– Позвольте? – сказал Онтонов.
– Милости прошу, – ответила графинька.
– Полагаю, – произнес Онтонов, – что советским карательным органам были известны результаты следствия 1919–1924 годов, которое провел, по приказу адмирала Колчака, судебный следователь Соколов. И в ГПУ убедились в правоте Соколова. Поэтому не рискнули поддерживать свою ложь открыто.
– Я бы сказал несколько по-другому, – подал реплику Иван Иванович. – У органов больше было доказательств того, что это могильник не Романовых. И в первую очередь к такому выводу приводит анализ документа, который для государственной комиссии является самым главным – так называемая «Записка Юровского», хотя цель автора, или авторов, была прямо противоположная.
– Редкий случай! – заметила Новосильцева. – Один и тот же документ используется для совершенно противоположных целей. Госкомиссия опирается на «Записку», чтобы доказать подлинность места захоронения. Оппоненты тоже опираются на нее, доказывая фальсификацию.
– Смею заметить, – послышался голос профессора Беляева, – вы ошибаетесь, Лариса Васильевна, как и многие другие сторонники или противники официальной версии.
– В чем же? – повернулась она к профессору.
– Считается, и вы только что это отметили, что нынешний следователь генеральной прокуратуры Соловьев и комиссия Ярова-Немцова в записке Юровского почерпнули какие-то аргументы. Ничего подобного! Лично у меня сложилось твердое впечатление, что они даже не прочли, как следует, этот так называемый документ. В противном случае не говорили бы глупости, которые мы от них слышим.
– Мне кажется, уважаемый профессор абсолютно прав, – сказал Иван Иванович. – Но одновременно, – он бросил многозначительный взгляд на Онтонова, – я хотел бы предостеречь от абсолютизации выводов колчаковского следователя Соколова, высказавшего только одну из версий об обстоятельствах гибели царской семьи. Причем не самую обоснованную.
– Простите, но я, кажется, вас не поняла! – осторожно бросила реплику Куликовская-Романова. – Что значит «одну из версий»? Разве у него были другие, более обоснованные? Вы не считаете доказанным факт расстрела Августейшего Семейства в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге?
Вы не верите Соколову?Иван Иванович вздохнул.
– Многоуважаемая Ольга Николаевна! – сказал он как можно деликатнее. – Наш случай – не вопрос веры. И совсем не важно, что думаю я лично о том же Соколове. И во что верю. Может быть, я верю в то, что Земля стоит на трех китах. Из-за моей веры ее истинное положение в пространстве не изменится. Моя задача намного примитивнее: добыть и проверить факты, а остальное – дело экспертов-аналитиков. Единственное, на что я сейчас хотел бы обратить ваше внимание, – на то, что у следователя Соколова нет ни одного надежного и непосредственного свидетеля расстрела. Одни ему рассказывают о событиях с чужих слов, другие только слышали выстрелы, третьи видели только, как по саду провели группу лиц, похожих на членов семьи Романовых, пятый вообще в ту ночь был смертельно пьян и очнулся только утром…
Онтонов и Куликовская-Романова попытались что-то сказать, но Иван Иванович проявил неожиданное упрямство – не дал им слова:
– Кроме того, – проложил он, – нам не известны все материалы следствия Соколова, а только лишь та часть уголовного дела, которую он успел опубликовать – вот с чем еще надо считаться! И это серьезное обстоятельство. И смерть Соколова – сразу после начала публикации – мне лично кажется очень подозрительной. После кончины Соколова публикации его материалов немедленно прекратились. А ведь успел напечатать едва ли треть того, что имел. Некоторые знающие люди утверждают – не больше четверти! Почему? Есть и другие, весьма странные обстоятельства, которые не может объяснить даже «всезнающая» комиссия Ярова-Немцова. Например, что же все-таки произошло с Алексеем и Анастасией? Но… простите, я несколько забежал вперед, – извинился Иван Иванович. – Мне бы хотелось сейчас попросить нашего уважаемого профессора дать анализ «Записки Юровского», потому что мы знаем, что именно он изучил ее чрезвычайно внимательно и обнаружил то, на что мало кто обратил внимания, в том числе и я…
– Благодарю на добром слове, – ответил Беляев. – Но, боюсь, вы несколько преувеличиваете мои заслуги… Предварительно – несколько замечаний. Имеются серьезные основания считать, что записка написана не Юровским, а «красным профессором» Покровским. И появилась записка после публикации материалов следователя Соколова, откуда кое-что перекочевало в «воспоминания» Юровского…
– Этот факт имеет значение для нас? – спросила Новосильцева. – Мне казалось, для нас важнее не авторство того или иного лица, а достоверность сведений.
– Полагаю, для нас важно все – любая мелочь, – не согласился Беляев. – Мелкая деталь может иногда в один миг разрушить любую, с виду мощную и несокрушимую, гипотезу или теорию. Тем не менее, и я предложил бы ограничить пространство анализа… Итак, «Записка» повествует о двух событиях – расстреле узников и захоронении их тел. Для госкомиссии единственным важным оказался только эпизод захоронения. Давайте и мы пока ограничимся этим эпизодом.
Возражений он не услышал.
– Прошу всех обратиться к тексту, – и он раздал всем копии документа.
ЗАПИСКА ЮРОВСКОГО
«16\VII\1918 была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых. Николая сначала в мае предполагалось судить – но помешало выступление белых.
16-го в 6 часов вечера Филипп Голощекин предписал привести приказ в исполнение. В 12 часов ночи должна была приехать машина для отвоза трупов.
В 6 часов увели мальчика (Леонида Седнева), что очень обеспокоило Романовых и их людей. Приходил доктор Боткин спросить, чем это вызвано. Было объявлено, что дядя мальчика, который был арестован, потом бежал, теперь опять вернулся и хочет увидеть племянника. Мальчик на следующий день был отправлен на родину (кажется, в Тульскую губернию). Грузовик в 12 часов не пришел, пришел только в Ѕ второго. Это отсрочило приведение приказа в исполнение. Тем временем были все приготовления: отобрано 12 человек (в т. ч. 6 латышей) с наганами, которые должны были привести приговор в исполнение, 2 из латышей отказались стрелять в девиц.