Наследники Скорби
Шрифт:
Мужчина задумчиво смотрел на простертую в телеге бесчувственную девушку. Ее лицо было черно от синяков, глаза затекли, одна рука покоилась в лубке, а занозы из узких ладоней он вытаскивал полдня. Судя по всему, она очень крепко приложилась головой — на затылке вздулся огромный кровяной желвак, его пришлось надрезать, пока она была без сознания.
Им нужен был лекарь. Очень нужен. Покуда удавалось спасаться травами и притирками, которые есть в заплечнике у любого обережника. Но девчонка была совсем плоха. Едва дышала. До города же еще ехать и ехать…
Дальнейший путь для
Вот с нее снимают холстину, оставляя лежать нагой на мягком сеннике. Больше не трясет. Она не в повозке. Лежит на широкой лавке. Раздетая. И над ней склонились трое мужчин. Сквозь пеструю круговерть она ищет взглядом того, который привез ее сюда — с золотым сиянием вокруг головы, находит и успокаивается. Ей все равно, сколько их. Все равно, что она раздета. О, как приятно скользят прохладные руки по огненному телу! Кажется, от них разбегаются щекотные искорки, забираются под кожу и несутся по жилам.
Клёна хихикает.
— Эх ты, птаха…
Она слышит в его голосе улыбку и затаенную нежность. От этого становится так хорошо и спокойно, что девушка сворачивается калачиком на мягком сеннике, зарывается носом в подушку и…
Темнота.
— Как она ночь-то пережила?
— На дерево забралась. Там недалеко от деревни сосна растет. Здоровая, не вдруг обхватишь. Ты бы видел, как ей ствол измочалили! Вся кора когтями содрана сажени на полторы вверх.
— Еще бы! Человеком пахнет. Хм… Волколаки прошли обережную черту…
— Кто-то ворота открыл. Ночью.
— Дела… А ты видел, какой оберег на ней? Чудн
о
— единственная во всей деревне с таким наузом. Денег великих стоит. Откуда?
— Окрепнет, спросим.
— Мама…
Разговаривавшие при свете лучины мужчины обернулись. Клёна медленно водила глазами, оглядываясь. Просторная горница. Неуютная — ни тканок вышитых на лавках, ни подзоров… Ничего лишнего: скамьи, печь, стол. И за этим столом — двое мужчин в темных одеждах. Девушка с трудом задержала взгляд на говоривших. Одного из них она знала. Это он снял ее с дерева и привез сюда, но лишь сейчас Клёна поняла — то, что она в полубреду приняла за сияние вокруг его головы, было всего лишь коротко остриженными светлыми как лен волосами.
— Очнулась? — Обережник подсел к ней на лавку и коснулся ладонью лба. — Все равно огненная… Спи. Мамы здесь нет. Спи, птаха.
— Как… тебя… зовут… помнишь?..
Он улыбнулся.
— Помню. Фебр. Спи.
Успокоенная неизвестно чем девушка опустила ресницы и заснула.
— Что это? — Дарина вздрогнула,
услышав сухой раскатистый треск. — Что? На дерево не похоже вроде…Майрико смотрела застывшим взглядом в пустоту. А потом ответила глухо:
— Молния.
Целительница отодвинула заволоку от оконца и выглянула в ночь. Тын полыхал! Порывы ветра раздували, гнали огонь, он ревел, бушевал, летел и стелился. Иссохшая за месяцы жары трава вокруг тына вспыхнула, и рваное пламя стремительно побежало во все стороны.
— Бежим! Быстрее!
Лекарка схватила замершую в ужасе женщину за локоть и потащила прочь из дома.
Сухая гроза.
Хранители! Что делать? Делать что?!
Они вынеслись в ночь, которая уже не была ночью: огонь ревел и рвался.
— Пожар! ПОЖАР!!! — Майрико завопила так, что Дарина присела, столь мощным и громким оказался у нее голос.
Крайние избы уже занялись. Дарина бросилась к ближайшей, загрохотала в ворота. В доме завыла, залаяла собака.
— Будивой! Сгорите!
Майрико бежала, грохоча по калиткам.
— Выходите! Выходите!
Пока женщины бегали, крича, от дома к дому, ветер раздувал пожар все сильнее.
Целительница пинками гнала из избы какую-то орущую в ужасе бабу, а сама держала в каждой руке по ребенку:
— Иди, дура! Сгорите!
Люди высыпали на улицу, покинули избы, в дыму и жару метались лошади. Хозяева пытались их ловить, но все без толку, кому-то пробило голову копытом. Визжали и плакали дети, причитали женщины. А жар, волнами расходившийся от домов, делался нестерпимым.
— Уходим! Уходим! — звала Майрико, цепко держа за гриву свою кобылку. — Уходим!
Она рванула Дарину за плечо и прокричала ей в лицо, сквозь рев пламени:
— Уходим! Быстро!
— Люди, людей вывести! — надрывалась та в ответ и забрасывала на спину напрягшейся лошади ребятишек.
Весь охватила паника, кто-то пытался тушить огонь, но яростный ветер так стремительно разносил пламя, что колодцы, даже наполнись они до краев, не дали бы столько воды. Кто-то ринулся спасать добро и не выбежал, сгинув под обрушившейся кровлей, кто-то пытался выгнать на улицу скотину… Майрико кое-как поймала еще одну невзнузданную лошадь, подсадила на спину зареванную девку, сунула ей в руки двоих малышей.
— В лес! В лес, дура! Дарина, выводи их!
Клесхова жена оказалась единственной, кто, как и лекарка, сохранила трезвый ум. Она накинула плетеную опояску на шею коню и потянула за собой. Целительница криками и тычками гнала к распахнутым воротам всех, до кого могла дотянуться. Иные очнулись и взялись помогать: тянули прочь тех, кого ужас и растерянность лишили на время ума. Обережница сорвала голос. От жара пересохло в горле, глаза слезились и ничего не видели в дыму.
Когда немногие уцелевшие вырвались из огненного кольца, деревня полыхала так, что вокруг было светло, словно днем. Майрико оглядела орущих детей и тех немногих полуживых баб, мужиков, парней и девок, что вырвались вместе с ней.
Дарина держала под уздцы лошадей. Дети ревели, бабы рыдали. Одеты все были только в исподние рубахи.
— Уходим! — Майрико махнула рукой. Даже здесь, на опушке леса, от жара горело лицо. — Уходим!
Она говорила сипло, но ее услышали. Лущанский староста, с обгорелой всклокоченной бородой, обернулся к колдунье и гаркнул: