Наследницы (Том 1)
Шрифт:
Мир состоит из множества миров, но каждый человек видит свой узкий, ограниченный мирок. Теперь Кейт поняла, что это не правильно. Существуют миры, в которых лошади эпохи Тан, вазы эпохи Мин, старые мастера и георгианское серебро не значат ровным счетом ничего, потому что они не являются необходимыми вещами. Джед принадлежал именно к такому миру..
Ее беда, как поняла она теперь, именно в том, что она никогда не знала и не пыталась узнать иные миры. В мире, в котором она родилась, значение имело только искусство. После школы, где ее любимым предметом всегда было искусствоведение, она отправилась в колледж, и люди, которых она допускала в свой крошечный, ею созданный мирок, принадлежали только к миру искусства. Потом год за границей, во Флоренции, застывшем произведении искусства. И вот теперь - "Деспардс". Она
По крайней мере, для настоящего мужчины.
Как бы то ни было, поездка оказалась поучительной не только в этом смысле. Когда она глядела на горы, то казалась себе совсем маленькой. Она поняла, что всегда носила с собой лупу оценщика, которая мешала разглядеть лес за деревьями, и в результате первая же нависавшая ветка выбила ее из седла. Поддельная лошадь не могла изменить ничью жизнь, разве что ее собственную и тех, кто вращался в ее узком мирке.
Она сделалась в буквальном смысле слова одержимой "Деспардс", не думала ни о чем другом. А если ты теряешь связь с реальным миром, для тебя все кончено.
А ведь отец говорил ей об этом. Он был широким и щедрым человеком, любил людей, любил общаться. Застенчивость она унаследовала от матери, которую всегда приводила в ужас мысль о большом обществе. Все последнее время Кейт делала над собой огромные усилия, но все равно предпочитала обеды в узком кругу, со старыми друзьями. Хотя сейчас она с беспощадной ясностью осознала, что настоящих друзей у нее никогда не было. После предательства отца она поставила барьер между собой и людьми, и пробиться через него было трудно. Только дважды в жизни она допускала мужчин в свой внутренний мир, и оба раза эти отношения не приносили ей ничего, кроме разочарования. С девушками из колледжа она дружила, пока они учились, потом они перестали видеться, или, как с чувством вины поняла сейчас Кейт, она сама не искала с ними встреч. До сих пор в ее жизни главное место занимал Ролло, которого она наделила чертами выдающейся личности, почти гиганта. Но теперь, глядя на него с высоты Скалистых гор, она видела, что и он вряд ли значительнее других.
Что такое есть в этом воздухе, с интересом думала она, что заставляет человека так ясно видеть? Но что бы это ни было, она испытывала облегчение и благодарность. Впервые ей казалось, что Судьба приняла ее сторону в Игре Жизни.
***
Блэз и сам толком не понимал, что заставило его сесть на первый же самолет в Денвер вместо того, чтобы лететь в Йоханнесбург. Но как только за его женой закрылась дверь, и он вернулся в спальню, увидел смятую постель, почувствовал одуряющий запах секса и духов Доминик и вспомнил, что большую часть из тех десяти часов, которые они провели вместе, они занимались так называемой любовью, только в их случае любовь не имела к этому никакого отношения. И что-то внутри его восстало. Это был секс - жадный, грубый, животный секс, опустошивший его и оставивший чувство раздражения. Вдруг ему захотелось свежего воздуха и открытого пространства.
Он позвонил в транспортное отделение Корпорации и выяснил, что из Ньюарка вылетает грузовой самолет, который доставит его в Денвер к шести утра. Потом он встал под душ и принялся яростно тереться губкой, словно желая смыть с себя даже воспоминание о Доминик, а когда оделся, на нем были джинсы, фланелевая рубашка и старая летная куртка, привезенная еще из Вьетнама. В этой одежде он чувствовал себя совсем другим человеком. Порой ему этого хотелось, и этому настроению всегда сопутствовало желание вернуться в Колорадо.
Он не стал звонить Герцогине - она любила приятные сюрпризы.
Самолет приземлился в Денвере в 6.05. Там Блэз пересел на вертолет и полетел в Аспен, чтобы забрать почту для ранчо. Когда он летел над горнолыжными трассами, чистыми и белыми после ночного снегопада, ему пришла в голову блестящая идея. Снег был великолепен - нигде в мире нет такого снега, как в Скалистых горах, которые огромным барьером отгораживают материк от штормов, идущих с западного побережья. С вертолета было видно, что условия для спуска идеальны: , лыжи будут рассекать снег, не встречая сильного сопротивления, и в то же время не увязать в
глубоких местах.– Что это на тебя нашло?– спросил Уолт Верной, наблюдая, как Блэз переодевается в лыжный костюм, который он только что приобрел в его магазине.
– Мне вдруг смертельно захотелось прокатиться, - признался Блэз.
– Должно быть, ты малость обалдел от своего Нью-Йорка и всех этих мест, по которым мотаешься.
– Точно. Именно так я себя и чувствую.
– Ну, снегу сейчас навалом, так что катайся где хочешь.
– Думаю попробовать спуститься с Аспена.
У Уолта поднялись брови.
– Дружище, а ты помнишь, что время бежит и никто из нас не молодеет?
Но Блэзу было просто необходимо дать выход физической силе, направить ее на что-то другое, а не на женское тело. Хотелось скорости и риска, вдохновения и очищения, которые ему всегда давали лыжи, хотелось ощущать, как в лицо дует ветер, слышать, как шуршит снег под лыжами, когда несешься по склону со скоростью шестьдесят миль в час. Слезая с подъемника, он увидел, что не первый на горе - там уже появилось несколько одержимых лыжников, которые хотели воспользоваться преимуществом раннего часа. Он набрал полную грудь воздуха и почувствовал, как кровь быстрее потекла по жилам. Я застоялся, подумал он, надо выбираться сюда чаще. Он проверил крепления, поудобнее взял под мышки палки и оценил взглядом склон, казавшийся не таким уж крутым из-за большой длины. Внизу трасса становилась более пологой и расширялась на уровне долины, поросшей соснами.
– Первым хотите?– раздался за его спиной звонкий женский голос. Девушка оказалась юной блондинкой и явно не могла понять, что делает такой, с ее точки зрения, немолодой человек на почти вертикальном склоне в две с половиной тысячи футов длиной.
– Прошу, - произнес Блэз, давая ей дорогу.
Она еще раз окинула его удивленным взглядом, пожала плечами и движением, которое, казалось, не стоило ей ни малейшего усилия, оттолкнулась левой лыжей.
Правая сомкнулась с ней, как смыкаются лезвия ножниц, и девушка устремилась вниз. Он с наслаждением набрал в легкие воздуха и ринулся вслед за ней. Она была настоящим асом и выделывала крутые виражи, оставлявшие в снегу легкий, как прикосновение пера, след, который он повторял почти с предельной точностью. Он чувствовал, как растворяются в полете душа и тело. Какая-то часть сознания контролировала движение, в то время как другая наслаждалась красотой, пьянящим воздухом, белизной снега, ароматом сосен. И все это время бедра и колени работали в безупречной слаженности. Девушка все еще была впереди, он видел, как она на миг обернулась, а потом зажала палки под мышками и сильнее согнула колени.
"Дурочка несчастная!" - Мелькнуло у него в голове, но она оказалась неуязвимой в своем мастерстве и в конце вертикали развернулась по безупречной параллели, и в лицо ему презрительно полетела снежная пыль. Девушка оперлась на палки, разглядывая его с откровенным интересом, и проговорила:
– Ничего не скажешь, кататься вы умеете. Профессионал?
– Да, но не в лыжах, - ответил Блэз.
– Хотите еще разок?
– Извините, в другой раз. Нет времени.
Она пожала плечами.
– Вечно мне не везет.– И направилась к подъемнику.
В половине девятого вертолет закружился над ранчо, постепенно снижая высоту, и Блэз счастливо вздохнул.
Он снова был дома.
Родился он в Париже и жил во Франции до девяти лет, когда погибли его мать и очередной отчим. Но Блэз считал себя американцем, несмотря на то, что отец у него был француз. Он стал тем, чем был, благодаря бабке, которая искоренила в нем европейский дух и сделала его истинным сыном американского Запада. Даже сейчас вид долины наполнял его гордостью и успокаивал. Он поездил по всему свету, два года провел во Вьетнаме, но долина Ревущего Потока оставалась для него самым красивым местом в мире. Несмотря на то, что он провел бессонную ночь, несмотря на знакомую боль в паху, саднящие следы женских ногтей на спине, он по-детски улыбался, представляя себе лицо Агаты. Она никогда не стеснялась в выражениях, и это качество Блэз полюбил с того момента, когда он, испуганный девятилетний мальчуган, только что потерявший мать, увидел ее впервые. Он посмотрел на пожилую даму в неописуемом драгоценном уборе, на ее орлиный профиль, и решил, что перед ним королева.