Чтение онлайн

— Давайте оставим споры на потом, — предложил отец Гидеон, откладывая либри-терминал в сторону, — И подумаем не о том, из-за чего эта татуировка появилась, а о том, из-за чего она исчезла.

— Отшила его эта Хильда, — пробасил Бальдульф, — Дала от ворот поворот. Или новую нашел, великое ли дело… Ну а чего с бабьим именем на руке ходить? Вот и стер.

— Нет, Баль. Сведение татуировки гораздо более сложная процедура, чем ее нанесение. Судя по характеру шрамов, тут потрудился недурной специалист. Уж точно не уличный знахарь, способный лишь прижигать, штопать да потчевать пиявками. А откуда у нашего парня, который и ел-то не каждый день, деньги на подобное?

— Хорошее замечание, — согласился Ламберт, —

И в самом деле, не сочетается. Значит, татуировку сводил не лекарь, а кто-то из самих адептов культа. Вы сами говорили, что они необычайно искусны в такого рода вещах. Значит, их работа. Я даже знаю, для чего это было сделано. Впрочем, вы и сами догадываетесь. Они хотели уничтожить все отличительные черты своей рабочей пчелы. Сделать ее невидимой. Для того же была уничтожена и церковная метка. Кто бы ни поймал этого человека, на его теле он не должен был обнаружить ни малейшего следа. Опытный дознаватель читает тело человека как книгу, здесь же лишь пустые листы…

— Здраво, барон, здраво. Я думаю так же. Но вам не кажется излишняя усердность наших неизвестных друзей несколько странной?.. Если бы речь шла о действительно отличительном знаке, это было бы понятно. Но крошечная татуировка, которая, как мы сами убедились, в любом случае не может вывести на его истинную сущность — заслуживала ли она столько упорного подхода?

— Перестраховка. Они сильно рискуют.

— Настолько чтоб удалять даже те следы, которые им не опасны? Впрочем, любой адепт Темного культа должен быть в глубине души параноиком. Есть в этом что-то странное.

— Хильда, Хильда, Хильда… — пробормотал Ламберт, прикрыв глаза, отчего его лицо выглядело еще более постным, — Мне кажется, в этом что-то есть.

— Что?

— Не знаю. Может, это не имя?

— А что же? Сокращение? Шифр? Еще какая-нибудь загадка?

— Может быть. Мне только кажется, что с этой Хильдой не все так просто.

— Вам раньше не доводилось слышать этого имени?

— Не припоминаю. Но все же в нем есть что-то знакомое. Я постараюсь навести справки на службе. Разумеется, со всей возможной осторожностью. Просто разузнаю, нет ли у городской стражи на примете какой-нибудь примечательной Хильды или чего-то, связанного с ней. Но я сомневаюсь, что это принесет плоды, по крайней мере в скором времени. Что мы еще можем сделать?

— Ничего, — сказала я.

— Вы не выглядите огорченной.

— Потому что я не огорчена. Опыт подсказывает мне, что следы есть всегда, даже когда кажется, что их нет.

— И что же опыт советует вам предпринимать тогда, когда кажется, что их нет?

— Выкинуть все это из головы, — я улыбнулась, — Это очень действенный метод. Если голова не варит, нет смысла подкладывать уголь. Это…

— Да-да, так говорит Бальдульф, я знаю. Но что же мы будем делать в этой ситуации? Сидеть и ждать, пока на кого-нибудь из нас снизойдет озарение?

— Отличный вариант, — с готовностью согласилась я, — Давайте этим и займемся!

— Вы издеваетесь, госпожа Альберка?

— А похоже? Да, господин барон, я весьма часто издеваюсь над людьми, но сейчас мне лень. Поэтому я говорю вполне искренне. Раз следа нет — значит, мы будем ждать, когда он появится.

— Имея в запасе три дня!

— Даже если три часа. Мы на охоте, да только преследуем не раненного оленя, нет смысла лететь над следом, считая каждое мгновенье. Дайте следу отлежаться. И мы возьмем его голыми руками.

— Сидеть и ждать?

— Зачем просто сидеть? — встрял Бальдульф, — От сидения только задница крепчает. Можно пожрать. Зря я что ли я как оглашенный по рынку бегал с утра? Оно, конечно, умные люди вроде Альби говорят, что мысли в голове, да только я давно понял, что мыслит в первую очередь брюхо. Сытое брюхо всегда что-то да придумает, а пустое только ныть будет.

— По-моему,

устами Баля сейчас гласит сама мудрость. Я и верно не отказалась бы заморить червячка, тем более, что самое время. Только, боюсь, придется нам трапезничать в другой комнате. Есть здесь — то же самое, что обедать на пепелище.

— Раз более ничего не остается… — отец Гидеон развел руками, — Капитан, вы же составите нам компанию?

Ламберт с сомнением поглядел на Бальдульфа, уже запустившего руки в свой короб и вытаскивающего съестное.

— Не чувствую аппетита.

— Бросьте. Гончего пса не обязательно морить голодом. И, быть может, Альберка и права — нам надо дать остынуть мозгам, пусть теперь наши желудки за них отдуваются.

— Тогда я приму ваше предложение, — сказал Ламберт таким тоном, точно давал согласие на участие в званном пиру у архиепископа.

Бальдульф умел обращаться с едой, и любил все, связанное с ней. Каждую трапезу он обставлял со значимостью ритуала и мог священнодействовать за столом по часу к ряду, точно священник над алтарем. И он понимал в этом толк. Из нескольких подгнивших картофелин и желтой луковицы Бальдульф мог соорудить обед, которым не стыдно было бы угостить и заглянувшего на обед маркиза. Даже краюху хлеба он нарезал обыкновенно с таким старанием на лице, будто занимался чем-то в высшей степени значимым. Иногда я подтрунивала над его любовью куховарить, спрашивая, точно ли он был воином в своей сотне, или ездил в обозе при полковой кухне, но Бальдульф лишь хмыкал в ответ. «Любой человек, — говаривал он, — Будь то хоть кузнец, хоть граф, впервые берет в свою руку ложку, и лишь потом меч. Умеешь управляться с ложкой — и с остальным всем управишься».

Короб Бальдульфа был велик, как и он сам, но даже я удивилась тому, сколько всего там уместилось.

Копченая ставрида, чей бок маслянисто поблескивал на свету, пахнущая загадочными и пряными морями, которых я никогда не видела. Круг желтого, как само солнце, сыра. Коврига еще теплого ржаного, с отрубями, хлеба. Кусок жаренного мяса с тмином — не те обрезки, которые можно купить за медяшку, годные лишь для собак, и не те монолитные серые слитки солонины, хрустящие на зубах, каменно-твердые и отдающие гнильцой — настоящего жареного мяса. Букет душистой зелени — чабрец, петрушка, … В комнате сразу запахло цветущим весенним лугом. Но это была еще не вся добыча Бальдульфа и он, как ярмарочный фокусник, краснея от удовольствия, продолжал доставать из бездонного короба свертки, мешочки и бутыли. Упаковка консервированных сардин — маленький жестяной гробик, внутри которого плескалось в желтом масле сочное розовое мясо в обрамлении золотистой чешуи. Несколько душистых сдобных лепешек, которые так мастерски пекут в Туре и доставляют в Нант ночью, переложенными виноградными листьями. Десяток сваренных вкрутую яиц, раскатившихся по всему столу, как горох. Банку оливкового масла. Кувшин яблочного сидра. Плошка спелого гречишного меда. Несколько крупных яблок. Пирог с ревенем. Лоснящийся кусок сала с розовой мясной прожилкой. Банку оливок. Горсть фиников. Но даже Бальдульф превзошел сам себя, когда, загадочно поглядывая на меня и позвякивая в коробе, вытащил три пыльные бутылки мутного стекла с розовым вином.

— К дьяволу Темный культ! — решила я, — У меня появились враги посерьезней! И я собираюсь с ними разделаться прямо сейчас. Прошу за стол, господа!

Господ не пришлось долго упрашивать. Под руководством Бальдульфа они живо сняли с петель дверь и расположили ее в качестве стола, на котором выстроились все принесенные яства.

— Ты что, потратил оба солида на этот обед? — спросила я у Бальдульфа.

— Все не все, но немного раскошелиться пришлось. Это нам с тобой всякой дрянью питаться приходится, но отцу Гидеону и капитану Ламберту не пристало подавать объедки.