Наместница Ра
Шрифт:
Нехси оторопело взирал на царицу. Он ожидал, что та ударится в жалобные стенания, приготовился услышать душераздирающий вопль, — но ничего подобного не произошло. Правительница застыла каменным изваянием, упершись взглядом в дно судна. Теперь и до Нехси дошло, что случилось. Пенистый вал забрал с собой не только Валаминью, он унес и посох с плетью, извечные символы власти фараона.
О Великая Эннеада! Со времен Яхмоса каждый повелитель передавал их следующему, и пусть фараон Мааткара не унаследовала посох с крюком и плеть, а забрала их силой, все равно они оставались знаками власти. Народ
Рев океана не давал возможности говорить. Нехси просто подхватил и держал железной хваткой царицу, которая от отчаяния все больше уходила в себя. И только когда буря улеглась, в ее сознании остался четкий слепок всего происшедшего.
Горячий ветер пустыни гнал на Фивы тучи красноватого песка, в колоннадах храма его завывание звучало подобно хору певиц Амона на Празднике запада. Боязливо, как сбившиеся в кучу молодые птенцы, каменщики и резчики, скульпторы и художники искали укрытия под крышами и за выступами стен. О работе под открытым небом страшно было и думать.
Голос Сененмута, заглушив вой ветра, выгнал рабочих из их укрытий. Они стояли и вглядывались в небо, откуда доносился голос. Величайший из великих царства вытанцовывал на самой верхней террасе храма подобно призраку, колеблющемуся в воздухе. Он выкидывал причудливые коленца: дрыгал ногами, крутился, во всю мочь размахивал руками, как дитя, которое прыгает под своим первым дождем в месяце мехир.
— А ну, за работу! — орал он без устали. — Или думаете, сам бог Амон возьмется за молоток и резец? Вот я сейчас вас подгоню!
Люди повиновались неохотно, ибо глаза их слезились, но ни один из многих сотен рабочих, строивших погребальный храм женщине-фараону, возражать не смел. Они любили Сененмута, однако боялись его власти, возвысившей архитектора над всеми чиновниками и вельможами, а еще опасались его тяжелых кулаков, которые тот всегда пускал в ход, будучи пьяным. И раз уж Сененмут выплясывал на крыше храма, сомнений быть не могло: он вновь воздал сверх меры красному вину из дельты.
От берега Великой реки к храму продвигалась небольшая процессия: Пуемре, верховный жрец, шел в сопровождении слуг, согнувшихся от порывов песчаной бури.
— Не вмешивайся в мою работу! — грозно крикнул Сененмут, завидев жреца еще издали. Жестокие стычки между ними происходили уже не раз.
Храмов, подобных этому, за тысячу лет не возводил ни один фараон — три террасы одна над другой уходили в небеса. Никакой древний закон не предписывал, как должно выглядеть обиталище богов, но постепенно сложились определенные культовые традиции, требующие установленных в ходе времен форм и объемов. Поэтому и сталкивались в неистовых спорах гениальный архитектор, ищущий новое, и приверженный строгим канонам верховный жрец.
Острые песчинки впивались в кожу подобно искрам огня, песок хрустел на зубах, и Пуемре, прикрывая глаза, с трудом карабкался на верхнюю террасу. Но наверху Сененмута не оказалось. Жрец звал его, борясь с ветром, увещевал Сененмута проявить благоразумие, так как он принес важные вести, но все было тщетно: пьяный начальник всех строительных работ
фараона как сквозь землю провалился. И лишь когда Пуемре крикнул, что речь идет об Амсете, Сененмут внезапно вырос перед ним, молчаливый, качающийся, словно ячменный колос на ветру.— Нашелся фараон Тутмос, — глухим голосом сообщил верховный жрец.
— Тутмос, Тутмос, по всей стране только и разговоров, что о Тутмосе. А об Амсете, моем сыне, не заботится никто!
— Амсет ушел вместе с Тутмосом. Они взяли ладью, чтобы добраться до Бубастиса, где фараон надеялся найти свою мать Исиду, но на большой излучине лодка перевернулась. Пастухи подобрали Тутмоса, Амсет исчез бесследно…
Сененмут оттолкнул жреца и заорал, как помешанный:
— Так пошли всех пастухов и крестьян на большую излучину! Пусть обыщут каждый клочок земли! Амсета надо найти!
Пуемре схватил Сененмута и с силой встряхнул.
— Слушай меня, Величайший из великих! Твое горе поражает и мое сердце, но продолжать поиски бессмысленно. Несчастье случилось в месяце тиби, а сегодня седьмой день месяца мехир. С тех пор сотни пастухов обшарили все берега, но Хапи, многогрудый бог Нила, увлек Амсета в свои глубины, где обретаются одни лишь рыбы.
Величайший из великих царства заплакал, как дитя. Он так рыдал, что содрогались стены. А потом упал на колени и, захлебываясь слезами, крикнул:
— О, Амон из Карнака, я воздвиг тебе храмы и обелиски, которым завидуют остальные боги! За что ты насылаешь на мою голову столько несчастий?!
С этими словами он схватил горсть мелкого песка и посыпал свою голову в знак траура.
Верховный жрец приблизился и попытался поднять Сененмута, но Величайший из великих вырывался и сетовал:
— Мои постройки от порогов и до дельты Великой реки воздали богам больше славы и почестей, чем твои заунывные молитвы, Пуемре. И все-таки белый дым с твоих жертвенников поднимается к небу, а мои сооружения засыпает песчаная буря!
— И на моем алтаре, — прервал его стенания пророк, — уже стелются черные дымы предательства. Только это не повод проклинать богов.
Тем не менее слова верховного жреца не умиротворили Сененмута.
— Я возвел бесчисленные храмы во славу богов. Этот будет последним, — заключил он.
Пуемре охватила ярость, и он в сердцах воскликнул:
— Так и случится, если ты и дальше будешь заливаться вином, как потаскуха у городских ворот!
Сененмут кивнул, но отвечать жрецу не стал. Выдержав паузу, он закончил тем, что все время порывался сказать:
— Дом Амона выстроен, не завершен лишь зал, посвященный путешествию Хатшепсут в страну Пунт. Я возвел два гипостильных зала к Северу и к Югу и поставил больше сотни колонн. Глубоко в гору увел я святилища: одно — Анубису, а второе, с позолоченными ликами богини на капителях, устремленными на запад и восток, — златорогой Хатхор. Наверху, в сокровенном святилище Амона-Ра устроил я так, что раз в году, когда день и ночь сравняются, лика бога коснутся светозарные длани Ра. Пуемре, по возвращении Хатшепсут ты должен закончить зал с рельефами о стране Пунт. Пусть писцы и резчики выслушают рассказы царицы и каждое ее слово увековечат на стенах, чтобы еще миллионы лет восславляли Мааткару, женщину-фараона.