Надоевшая
Шрифт:
— Ага. Только я что, ходить что ли не умею?
Виталя закатил глаза, застегнул на мне жилетку и куртку, как на маленькой, и закинул меня себе на плечо, действительно, рысью бросившись на мороз. При этом, заявив:
— Уметь-то умеешь, но со мной быстрее. Все, тшш. Не сбивай меня.
Я замолчала, а Виталя побежал, хотя, казалось, никакой необходимости в этом не было. За нами никто не гнался. Однако, меня не оставляло ощущение, что он что-то не договаривает. И действительно, спустя, наверное, минут десять его лихорадочного бега в одном ему известном направлении, я увидела боковым зрением одинокую машину, стоящую неподалеку. Ее темный силуэт заметно выделялся на белом фоне из поблескивающего снега, так что я заметила ее несмотря на
К машине бежало человек шесть с автоматами, явно надеясь забрать меня у парня. Однако, рыкнув мне «пригнись, мелкая», он с силой нажал на одну из педалей, и мы сдвинулись с места раньше, чем до нас добежали нападавшие. В лобовое стекло врезалась пуля, но оно только треснуло. Однако я предпочла, наконец, последовать совету Витальки, и «упала» с пассажирского кресла, уткнувшись носом в резиновый коврик под ними. Звуки выстрелов продолжали нас преследовать.
Не знаю, куда мы ехали, и почему никто из преследователей не додумался выстрелить в шины или тоже сесть в автомобиль, но через минут пятнадцать, наверное, которые Виталя вел машину с пугающей скоростью, звуки выстрелов окончательно стихли. Парень облегченно вздохнул.
— Повезло. Ты садись, нам еще далеко ехать. И кое с кем надо связаться, чтобы денег за тебя заплатил.
— В смысле, денег?
— Выкуп, мелкая, выкуп. Или ты в мой спектакль с разговором по телефону поверила? Наивная душа. Хотя про мобильник я правда от Новика знаю, хех. Ты садись. Наговоримся еще.
Из огня да в полымя. Конечно, скорее всего платить будет Максим, но что если… Я села, испытывая ощущение дежавю: я снова поверила человеку, который, вроде как, не вызывал сомнений в своей верности, и снова еду черт знает куда против своей воли. Да когда же это кончится!
Глава 19. Кошмар, воплотившийся в жизнь
Оказалось, парень не шутил. Он не собирался причинять мне вреда, и, по сравнению с предыдущим охотником до моего бренного тела был очень галантен и вежлив, но он планировал вернуть меня тому, кто больше заплатит. Либо Максиму, либо Денису. А вырученные деньги отправить сестре на лечение заграницей. У той был лейкоз, а у него — не было денег на лечение. Ну, как? Были, пока он работал одновременно и на того, кто манипулировал Агатовым, и на Новикова. Только это не могло продолжаться вечно, из него был не самый лучший двойной агент, так что, увидев меня, он решил получить разом крупную сумму денег, и скрыться от обеих сторон, заодно помогая сестре. Даже и не получалось его осуждать. Аньке сейчас, должно быть, пятнадцать и умирать в таком возрасте я бы не пожелала никому. Только не верилось: неужели Максим не помог бы ей и так?
Виталя считал, что нет, я… Я не знала. Но злость на то, что он меня решил продать испарилась очень быстро. Если бы у меня была любимая сестра, и она бы умирала, я не задумываясь поступила бы так же. К тому же, по нему было видно, насколько ему паршиво. Он вел машину и курил сигарету за сигаретой, иногда украдкой глядя на меня, и рассказывая все это. Наверное, ему нужно было выговориться. Не знаю. Но, в любом случае, его поступки осуждать упорно не получалось. Это, видимо, альтруизм или что-то подобное… Позиция «своя шкура ближе к телу» никогда не была мне близка, но лишь до тех пор, пока «шкурой» не становился кто-то близкий. Как человек, который их не имел, я странным образом понимала боязнь потери.
Видя это понимание и сочувствие в моих глазах, Виталя курил все больше и больше, пока я не отобрала у него пачку и не посоветовала смотреть на дорогу. На такой скорости его курение могло обернуться для нас внезапным столкновением с каким-нибудь деревом. Парень выругался, явно не понимая, какого черта я его еще и жалею, но больше не курил. И все вел машину, и вел. Даже по прилизительным моим подсчетам за такое время
можно было проехать три-четыре населенных пункта, где бы мы не находились изначально.В конце концов, я, по всей видимости, задремала, потому что очнулась от того, что самый адекватный из моих пугающе многочисленных похитителей тряс меня за плечо.
— Подъем, приехали, — тихо, но четко проговорил он, увидев, что я разлепила ресницы.
Я поднялась, зябко поежившись. После сна улица казалась пугающе холодной даже несмотря на то, что я была одета по погоде. Впрочем, спорить мне не хотелось. Слишком запомнилось, с какой болью он рассказывал про сестру. Так врать неспособен никто, и пусть убежденность в этом делает меня наивной дурой, но он не лгал. Про Аньку — это была правда. Да и смысла обманывать ему просто не было: я и так была в его руках, и не представляла никакой опасности. Измотанная физически и морально школьница против взрослого, и к тому же более чем спортивного парня? Да не смешите, у меня, как обычно, не было никаких шансов.
Виталя выпустил меня из машины, запер ее, и, взяв за руку, повел в многоэтажку, около которой была припаркована теперь привезшая нас тачка. Мелькнула мысль, что это самый удачный момент для воплей вроде «Помогите! Пожар! Наводнение! Землятресение!», однако, я предпочла молча идти рядом с ним. Было грустно и, вопреки инстинкту самосохранения, хотелось не бежать, а как-то поддержать парня. Если бы здесь был Максим… Он точно обозвал бы меня пустоголовой. И я не стала бы спорить.
Мы вошли в лифт, где парень нажал на кнопку седьмого этажа. В тесном, грязном обшарпанном помещении, стены которого были изрисованы нецензурщиной мы все так же молчали, а я не могла перестать смотреть на грустное лицо Витали. У него, что называется, на морде было написано отвращение к самому себе, и я была твердо уверена: стоит нам дойти до места назначения, и он снова примется курить. И курить, и курить, и курить. Сигарету за сигаретой. И молча смотреть на меня печальным взглядом, который я чувствовала на себе даже во сне.
На седьмом этаже он отпер массивную обитую темной кожей дверь в квартиру без приклеенного номерка, единственного на всю лестничную площадку. Махнул рукой мне: мол, проходи. Я зашла в помещение, и, пока он запирался, окинула взглядом очередное место своего заточения.
Это была самая обычная «двушка», обставленная в стиле «минимализм», то бишь, почти никакой мебели в ней не было, как не было и ковров. Обои были грязно-белые, разодранные во многих местах то ли детьми, то ли животными, повидавшими, видимо, еще брежневскую юность, а из мебели в прихожей был только черный икеевский шкаф, куда Виталя повесил обе наших куртки. Обувь он просто поставил возле шкафа, и, дождавшись, пока я последую его примеру, устало бросил:
— Квартира почти пуста, я снял ее недавно. Проходи в комнату.
Прямо передо мной находилась грязно-белая, изукрашенная каракулями простого карандаша, деревянная дверь, на которую он махнул рукой, когда это говорил. За ней оказалась небольшая комната вообще без обоев, в центре которой стоял видавший виды полинявший бежевый диван, украшенный золотистыми линиями вышивки. Пол комнаты был выстилан не менее полинявшим линолеумом, на котором были какие-то странные разводы. Складывалось впечатление, что парень намеренно снял самую плохую, и, соответственно, самую дешевую из возможных квартир. Скорее всего, так оно и было. И, скорее всего свою квартиру он продал во имя все той же цели лечения сестры. Иначе зачем ему снимать? Он ведь не мог предсказать, что Агатов меня похитит и в своей двойной работе он наткнется на меня там, где меня не должно быть. Странно все это…
Я села на диван, и он противно заскрипел. Где-то в глубине квартиры послышался звон, видимо, посуды или чего-то вроде того. Мне стало интересно, неужели он так и живет, с единственным диваном, без техники, и тратя деньги на одни только сигареты? И… смогла бы я жить так же ради кого-то другого? А Спайк? Когда я смотрела на эту квартиру, мне верилось ему все больше и больше. По доброй воле жить в такой дыре не стала бы даже моя мать, не говоря уже о более вменяемых людях, к которым я причисляла Витальку.