Надоевшая
Шрифт:
Мое подобие радости длилось недолго: Белоусов ввалился в кабинет со звонком. Весь растрепанный, с дикими синяками под глазами, одетый в тот же костюм, что и вчера. Причем, в мятый костюм. От удивления, я даже перестала жалеть себя. Что-то здесь не так, что-то явно случилось. Нет, это, конечно, не отменяет его предательства, но за эти три года он сделал и много хорошего для меня, так что я не могла не заинтересоваться происходящим. И уж конечно, мысль, что на него так повлиял его поступок по отношению ко мне, была быстро отброшена. Кто я, право, такая, чтобы из-за меня переживать и мучиться совестью.
Раньше мы с Максимом чаще всего сидели за одной партой. Теперь же он прошел мимо,
— Каштанка! Вот там и сиди.
Вроде бы, ничего особенно оскорбительного он не сказал, но всякое желание ему помогать пропало, словно его и не было никогда, а мрачное настроение вновь уступило место любопытству. Урок тянулся невыносимо медленно, и когда зашел Мезенцев, опоздав еще больше друга, да и выглядящий еще хуже, я только демонстративно уставилась в учебник. Стас, проходя к Максиму мимо меня, зачем-то провел рукой по моему плечу, вызвав дрожь отвращения.
Литература, как и все последующие занятия, прошла как в тумане. Смутно помню девчонок-одноклассниц, допрашивающих меня, из-за чего мы поссорились с Максом, еще более смутно — свои вялые попытки огрызнуться и донести до них светлую мысль, что чужая беда — вообще не их дело, а так же ехидные усмешки слышавшего все это Белоусова
.
Зато я хорошо помню, что после занятий ко мне снова прицепился этот парень, Денис, заявив, что в таком депрессивном состоянии мне нельзя оставаться одной. Его не остановил ни грубый посыл нахуй, ни мой злой, раздраженный взгляд, ни то, что я, вообще-то, шла домой, чтобы через два часа выйти на подработку. Он увязался за мной.
Идя следом, он все тараторил что-то о том, что мне ни в коем случае нельзя унывать и вообще, все будет хорошо и Макс вернется ко мне снова, просто потому, что даже конченный подонок не может не понимать, какая я замечательная. Я слушала все эти бредни с выражением лица, ясно дававшим понять, с каким скептицизмом я отношусь к ним. Только вот Денис оказался непрошибаем и шел со мной до самого дома, казалось, совсем не замечая, что он не вызывает у меня ничего, кроме раздражения.
Хоть это радует. То, что я все еще способна испытывать раздражение, и все еще осознаю необходимость в подработке. Хотя без помощи Сп… Максима мой уровень жизни в любом случае упадет на десяток пунктов. Он раньше часто дарил мне какие-то не слишком дорогие (дорогие я бы не приняла), но красивые вещи, иногда покупал мне продукты и вообще вел себя как настоящий друг и близкий человек. Интересно, в какой момент все изменилось? Ведь не мог же он целых три года притворяться, верно?! Думаю об этом, и снова становится паршиво, а на глаза наворачиваются слезы…
Я жалкая. Я не поражаюсь его лицемерию, не ненавижу его. Я мечтаю о том, чтобы все это оказалось дурной шуткой или насущной необходимостью и все было как раньше, а ненавижу лишь себя. И даже этот парень, Денис, вовсе не отвлекает меня от отвратительной, всепоглощающей жалости к себе. Он просто раздражает. Добренький выискался. Не нужна мне чужая жалость, мне вполне хватает своей собственной! Жалости к себе, то есть.
Ему я, правда, об этом не сказала. Просто игнорировала. Забавно, но ему, казалось, ничуть не мешало мое отвратительное настроение и состояние. Он даже попрощался со мной перед тем, как я вошла в подъезд. А я с ним — нет.
Дома меня ждал пустой холодильник и записка от матери о том, что она доела пельмени. (Хм, значит она более-менее вменяема сегодня?) Пришлось тащиться в ближайший магазин у дороги и затариваться минимальным набором продуктов. Не то, чтобы я хотела есть — я вообще ничего не хотела, но съесть что-то было необходимо. Не хватало еще показать Спайку, насколько мне плохо на самом деле. Есть же у меня какая-то гордость? И так
проревелась рядом с ним, рассказала о том, что о нем знаю… Хватит. Я слишком плохо себя контролирую, так нельзя. Даже если я в конце концов решу, что с этой жизнью пора кончать, то мои милые однокласснички должны узнать об этом только тогда, когда труп начнет разлагаться.Потрясающе позитивные мысли для семнадцатилетней девушки, правда? Впрочем, это тоже никого не волнует. В магазине меня встретил сочувственный взгляд кассирши, работавшей здесь уже года три точно. Что, и она в курсе, что я с ним больше не общаюсь? Проклятие маленьких городов какое-то. Все обо всем знают. Я взяла рис, целую курицу, пачку зеленого чая с мелиссой, и какие-то уцененные яблоки по сорок рублей за кило. Штуки три или четыре. Нужны же нам с матерью какие-то витамины. Подумала и затарилась еще морковкой и луком. Набор «ужин нищенки» готов, так сказать. Я так питалась три года назад, до Спайка в моей жизни, рано осознав, что если я не выберусь из этого болота, то экономия будет моим вечным уделом. Лучше бы его в моей жизни и не появлялось. К хорошему быстро привыкаешь. Причем в моем случае это касается и материального, и духовного. Когда я расплачивалась, по лицу текли слезы, но на расспросы кассирши я отвечала так же «подробно», как и до этого на них же со стороны одноклассниц, так что она быстро оставила меня в покое.
А около дома я снова обнаружила вездесущего Дениса, будь он неладен. Парень увидел меня раньше, чем я повернула обратно в сторону магазина, чтобы провести там все время, что осталось до моего выхода на работу. Наверное, стоило бы поблагодарить его за то, что я могу испытывать какие-либо эмоции кроме жалости к себе, но мне хотелось, что он просто забыл о моем существовании. Раньше не замечал — пусть бы и сейчас продолжал в том же духе. Жаль, он не умел читать мысли, так что я услышала до отвращения радостное приветствие:
— Каштан! Ой, то есть, Влада. Привет еще раз. Ты же ушла домой, разве нет?
Я мрачно вздохнула, всем своим видом давая понять, что не обязана перед ним отчитываться:
— Ушла. А потом из дома вышла. Тебе пакет в моих руках ни о чем не говорит, нет?
— Ой, прости. Я не заметил, — парень смутился, а я уже с трудом сдерживала желание послать его к черту. Останавливали меня остатки совести. Не меня ли точно так же отправил восвояси некий Макс, когда ему надоела искренняя восторженная дурочка? Вот то-то и оно, что меня. Следовательно, права поступать с другими так, как Максим поступил со мной, я не имею. Как бы мне этого ни хотелось.
— Прощаю, — кисло отозвалась я, пристыженная собственной совестью и его видом. — Денис, я благодарна тебе за участие, но, пожалуйста, оставь меня пока в покое. Я совершенно не готова к нормальному человеческому общению сейчас. Более того, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не послать тебя в особо грубой форме, хоть ты и не виноват ни в чем.
— Да ничего страшного! Пошли, если легче станет, — парень улыбнулся и мне стало совсем стыдно. — А, да, я тут кое-что тебе купил, — он снял с плеч массивный темно-синий рюкзак, порылся там, и вручил мне большую молочную шоколадку с фундуком.
— Спасибо, но…
— Никаких но! Тебе на работу скоро, насколько я знаю, а шоколад — это энергия в чистом виде. Ладно, я пойду, мне на тренировку надо, а ты, если выговориться надо будет, не стесняйся. Я всегда буду рад выслушать, правда.
После этой тирады Денис ушел, наконец, восвояси, оставив растерянную меня с шоколадкой в руке. Я ее, конечно, не просила, да и сладкого не хотелось, но я убрала ее к продуктам. Думаю, если положить шоколад в холодильник, то он в скором времени оттуда исчезнет совершенно без моего участия.