Над словами
Шрифт:
– Вон тот, – сказал Конда, показывая пальцем на одного из парней у прилавка. – Как тебе? Довольно крепкий на вид. Я решил нанять его как катиса.
Аяна оторопело взглянула на спину парня, потом на Конду.
– Ты говорил, что катиса выбирают тщательно, потому что это воспитатель и вторая нянька... Что этот человек должен быть больше, чем другом, и что ты обязательно согласуешь это со мной... А ты приводишь меня на торг и тычешь пальцем в какого-то бугая, которого сам впервые увидел, и говоришь, что хочешь нанять его? Ты, верно шутишь?
Она непонимающе уставилась на парня, который под задиристое бренчание мендере и оглушительный грохот трещоток из-за соседней телеги что-то обсуждал с торговцем за прилавком, потом снова повернулась к Конде.
Тот улыбнулся, и мелодия флейты, доносившаяся до неё, вдруг лёгкой грустью овеяла мысли. Простая, слегка запинающаяся, она плыла в холодном
– Это... – прошептала она, поворачиваясь к телеге, глядя, как парень откладывает флейту. – Это...
Парень передал торговцу монеты и сунул флейту в заплечный мешок, потом повернулся и шагнул к Аяне.
13. Побег Великого дерева
– Ну здравствуй, кирья, – сказал он глубоким бархатным баритоном. – Давненько не виделись, да?
Она бросилась к нему на шею, чуть не сбив с ног, ероша его тёмные вихры, ощупывая со слезами на глазах его лицо, тонкий, еле угадываемый шрам, пересекающий левую бровь, стискивая мощные плечи, тряся его и толкая, и снова заливаясь слезами.
– Верделл! Балбесина! – рыдала она. – Верделл!
Он стиснул её в объятиях и покружил, и Аяна повисла у него на шее, хлюпая носом.
– Как ты...
Он отпустил её и показал на Арчелла.
– Арч меня привёз. Сказал, меня тут ждёт приятная неожиданность. Подарок к возвращению.
– Ну что, любовь моя, – сказал Конда. – Нанимаем?
Аяна развернулась и бросилась на шею теперь и к нему.
– Осторожнее, Айи, – рассмеялся он. – Поехали. Вернём пропажу Иллире.
Коляска тряслась на булыжниках мостовой. Аяна сидела, вцепившись в Верделла, время от времени отстраняясь, чтобы убедиться, что он ей не привиделся, и ероша его криво обстриженные отросшие волосы, и он обнимал её и сжимал челюсти, чтобы тоже не заплакать. Конда весело смотрел на них, сидя напротив.
– Приехали, – крикнул кучер.
Верделл шагнул в лавку, потом в кухню, и замер в проёме двери.
– Мама...
Иллира побледнела на глазах и медленно подняла руки к лицу. Он бросился к ней и крепко обнял, приподняв над полом.
– Мама!
Аяна стояла, вцепившись в рукав Конды. Он притянул её к себе и тоже обнял.
– Пойдём пока в лавку. Я голодный.
Они стояли у входа в лавку и жевали четверть пирога с сыром и ветчиной, пока Иллира с заплаканными глазами не выглянула, звякнув колокольчиком, наружу.
– Ну что же вы... Заходите!
Она расцеловала Аяну, хватая за руки дрожащими пальцами.
– Аяна, милая... Спасибо!
Верделл стоял в старой комнате Аяны и с выражением крайнего ошеломления на лице рассматривал спящего Астрелла. Он поднял растерянные глаза на Садора, потом на Конду, и тот развёл руками.
– Это, получается, мой брат? – непонимающе спросил Верделл. – Мама? Это ты сделала?
Конда затрясся, отворачиваясь.
– Это я сделала, – вздохнула Иллира. – Иди помой руки и садись за стол. Ты выглядишь голодным.
– Рассказывай, бедовая твоя голова, – сказала Аяна, когда все наконец уселись за стол, и горячая густая похлёбка наполняла кухню пряным ароматом. – Рассказывай всё!
– Да нечего особо рассказывать, – пожал плечами Верделл. – Меня сначала тащили по половине Фадо на лошади, потом кинули в какие-то застенки и отобрали все вещи. Потом был суд, который я толком не понял, потому что там все в основном молчали над бумажками, а потом сказали, что меня отправляют на каторгу в Рети. Нас везли в вонючей тесной повозке, скорее клетке, и посадили на вонючий грязный корабль. Потом мы топали пешком по дороге, и время от времени к нам приводили ещё людей. Там плохо кормили, такой бурды я отродясь не ел... а вдоль дороги там даже червей нет. Всё съедено подчистую. Мама, можно мне ещё похлёбки? – сказал он, в один присест проглатывая оставшуюся треть из глубокой миски.
Иллира суматошно встала и наполнила миску, стараясь зачерпнуть побольше мяса.
– Погоди, я тебе сейчас хлеб намажу маслом, – чуть не плача, сказала она, убегая в погреб и возвращаясь с горшочком сливочного масла. – На, мой мальчик... Держи!
– В общем, нас построили перед входами в шахты и осмотрели. Нас с ещё пятью парнями отогнали отдельно и сказали, что мы не годимся для тяжёлой работы. Я было обрадовался, но потом на меня посмотрел один из каторжников, которые тележки возили в отвал, и ухмыльнулся. Он сказал: "О,
новых невест привезли! Отлично!". Я пере... пугался. Заорал, что я мужчина сильный, просто мелкий, и надо мной посмеялись надсмотрщики и те, кто с нами шли. Один надсмотрщик сказал, что мой язык сослужил мне злую службу, потому что если я назвался мужчиной, то должен отвечать за свои слова. И меня распределили на ворот. В первые же часы я надорвался и повис, мешая остальным крутить его. Меня вынесли в забой и оставили у стены, и хромой старик помог мне разодрать рубашку и перевязать ноги, которые я рассёк о камни. Я думал, что помру, но со мной поделились водой, а я в благодарность рассказывал до вечера о нашем с Аяной пути. Надсмотрщик увидел, что вокруг меня постоянно толкутся какие-то рабы, и подошёл узнать, в чём дело. Ночью меня перетащили в большое помещение и накормили, и я до утра рассказывал уже надсмотрщикам. Они сказали, что за такие занятные истории, так уж и быть, не будут отправлять меня обратно на ворот. Через пару дней я пришёл в себя, и меня отправили в забой, возить тележки, и ко мне начали подходить те, кто был родом из Фадо. Они спрашивали, правда ли, что я видел Великое Дерево. Я сказал, что у меня даже есть его плод.– Ты так и носил его в кармане?
– Да. Я вынул его и показал, и меня заставили поклясться, что я не вру. Я поклялся всем, что у меня было, есть и будет, включая свою жизнь, а потом ещё на крови, что это правда плод того дерева, и посреди ночи два надсмотрщика, явно родом из Фадо, и куча каторжников вывели меня наружу. Они отвели меня в какое-то ущелье, и сказали, что это, видно, судьба подарила возможность иметь собственную святыню в утешение тем, кто больше никогда не совершит паломничество к Дереву в Фадо. Мне сказали бросить плод в землю и потом сторожить его. Два раба даже передрались, потому что поспорили, может ли быть хранителем тот, что родился не в Фадо и не учился созерцанию мира. Меня отвели обратно в шахты, и все уроженцы Фадо вежливо кланялись мне. Пара надсмотрщиков были против такого, они постоянно ходили и следили, чтобы меня ставили на самую тяжёлую работу, и мне приходилось по три часа в день то крутить ворот, то лазить по узким штрекам, таскать валуны, катать тележки, вытягивать вёдра с пустой породой. Как только те надсмотрщики уходили, мне сразу давали пить и есть. Как же я постоянно хотел есть! Мама, там осталось ещё?
Иллира встала и радостно долила ему похлёбки, и он с аппетитом жевал толстый ломоть хлеба с маслом, прихлёбывая жирный отвар.
– Спасибо. К весне я перестал проходить в узкие штреки, и те два надсмотрщика были удивлены, что я не сдох. Они приходили всё чаще, и наконец одному надоело сидеть и смотреть, как я машу киркой или толкаю ворот. Он оставил меня в покое, а второй уже не ходил так часто. А потом мне сказали, что росток проклюнулся, и я всё лето жил в том ущелье. Я буквально своим телом защищал это несчастное деревце. То на него жуки какие нападут, то какая-то парша на листьях... В общем, ко мне по очереди приходили каторжники и поклонялись этому ростку, и приносили мне часть своих паек еды. Я сначала отказывался брать, но мне жутко хотелось есть. И я перестал отказываться. Осенью там полили жуткие дожди... просто водопады. Мне пришлось построить почти настоящую крепость вокруг этого деревца, чтобы почву не вымывало. Оно, к слову, неплохо там прижилось. Когда дожди прекратились, меня снова забрали в забой, и пахали на мне, как на ломовой лошади, и мне снова носили еду, и я не отказывался, потому что постоянно изнывал от голода. Потом я перестал делать перерывы в работе. Работал с рассвета и до ночи, и помогал тем, кто был слаб, и вдруг осенью за мной пришли и сказали, что меня выкупили. Меня посадили на корабль и привезли в Дакрию, а там пересадили на другой, копэ "Эйдемас", и сегодня меня в порту забрал Арчелл. Вот. Кир Конда, спасибо, что выручил меня. Жаль, нельзя так выручить всех, кто там мучается. Там и неплохие люди есть. Как Тигелл. Тот хромой старик. Он катисом был в доме побочной дочери крейта Мады, и пару раз при мне советовал распорядителю, как укреплять забой. Мы с ним по ночам много беседовали. Он по ложному доносу туда попал.
Конда внимательно смотрел на Верделла, и тот поднял на него глаза. Они сидели так какое-то время, потом Верделл отвёл взгляд и натянуто улыбнулся.
– Теперь я дома. Я не могу поверить, что я дома. И у меня есть брат. – Он с тревогой вцепился в волосы и оглянулся на дверь, за которой спал Астрелл. – Я теперь вернусь на "Фидиндо"?
Аяна замерла, но Конда грустно усмехнулся.
– Я больше не хожу на "Фидиндо". Тут много чего произошло. Тебе не стоит показываться пока в домах Пай или Салке. Думаю, тебе лучше пожить у Айи. Есть ещё дом на Венеалме, но там сейчас живут два катиса. Ты можешь пойти туда или остаться у Иллиры.