Начало Игры
Шрифт:
— Я даже не знаю, нравлюсь ли я тебе…
Из— за клумбы мелькнула золотисто-коричневая накидка хозяина дома.
— Ты творишь чудеса Ламисса! Сегодня ещё никому не удалось вывести нашего героя из раздумий.
— Мы решили немного поразмышлять вместе. — ответил Сфагам.
— Увы, ваши размышления придётся прервать. Из дворца пришли посыльные. Тамменмирт ждёт тебя. Гембра уже там.
— А Олкрин.
— А он там уже с утра. Сидит в дворцовой библиотеке. Правитель разрешил ему выбрать любые книги.
— Ну вот и готова золотая цепь, — вздохнул Сфагам, убирая книгу.
Всё утро правитель посвятил неотложным делам. После ночи тяжкий дурман из головы выветрился окончательно. Если вчера ему
Пока многочисленные слуги приводили в порядок дворец после бурных событий вчерашнего дня, работа в приёмном зале кипела. Делались новые назначения. Подробно выяснялось, кто как вёл себя во время переворота. Одновременно велось дознание по делу главных виновников. Делались распоряжения о подготовке к празднику. Правитель и раньше вникавший во все мелочи даже в хозяйственных делах, теперь и вовсе не упускал ни одной детали. Теперь его любимая шутка о том, что он экономит на жаловании пятнадцати чиновников, похоже, переставала быть преувеличением.
Наконец, дела были закончены и правитель, преодолевая труднообъяснимое чувство притягивающего страха в сопровождении охраны направился в подземные помещения дворца. «Это, как больной зуб» — думал он. «Болит, а надавить хочется…»
— Хоть бы узнать, чего там? — Динольта растянулась на соломе и закинув голые руки за голову, уставилась в потолок.
— Эй, красавчик! Чего там слышно? — рыжая пыталась зацепить идущего по коридору стражника. — Где главный-то наш? Без него-то скучно!
— Ты скажи спасибо, что на допросы не таскают. Там бы тебя сразу развеселили, — глухо проговорил мулат.
— Может и правда, послабление выйдет. Я ведь только вещи относил… — робко заговорил мальчишка.
— Жди, как же! Будут они разбираться! — парировала пышка.
— Так что готовься, малый! С нами рядышком болтаться будешь, как миленький! И не надейся!
— Что те, что эти — всё одно удавят, — заключила Динольта.
— Это точно! — согласилась Гелва. — Знаю я их обещания!
Замок заскрежетал как-то по особенному громко и противно. Вошли караульные, за ними офицер, а за ним — и сам правитель в сопровождении палача. По походке Тамменмирта и поведению охраны всё сразу стало понятно. Шайка сгрудилась в кучу возле дальней стенки, ловя каждый жест правителя. Тот присел на знакомую уже каменную скамью напротив и задумчиво, не торопясь, стал разглядывать своих недавних сокамерников. Ему интересно было наблюдать за выражениями лиц в этот самый первый момент, пока он ещё ничего не сказал и ничего не дал им понять. Насторожённый скепсис рыжей, удивление, перекрывающее испуг у пышки, отстранённое равнодушие мулата, угрюмая злоба Гелвы, напряжённое ожидание Динольты, фальшивое добродушие детины…Но явственно чувствовалось, что стоит сделать хотя бы один мирный жест или намёк, как всё это разнообразие мгновенно обратится в постыдный парад лизоблюдства и заискивания.
Правитель сделал знак рукой и палач присел рядом.
— Скажи, Фриккел, ты что-нибудь понимаешь в человеческой природе? Я — нет. Ты посмотри на них…
— Имею наблюсти замечание, — ухмыльнулся палач,
— Ну-ну? — улыбнулся в ответ правитель. Манера изречений Фриккела всегда приводила его в состояние весёлого восхищения.
— В каждом преступнике живёт не кто-нибудь, а варвар. Я бы сказал, не живёт, а плохо прячется. А варвары — люди чрезвычайные. С позволенья сказать… Сколько их не допрашивал — а всё не пойму.
— Ты хочешь сказать, что варвар хочет всё иметь, но ничего не хочет делать, как только ломать и грабить.
— Это да… Но кроме того, здесь ещё зарыта и более глубокая собака. Варвар лица не имеет. Скажем, значит, вот. Варвар-кочевник — если наступает, то всей оравой, без строя, без порядка,
несётся, как зверь и не видит ничего. А как чуть что не получается — драпает с тем же остервенением, всей кучей, не глядя. Лица нет… Вот и у воров также. Они, похоже, и не замечают границу рубежа, когда им задницу лижут — и когда они… А здоровье какое. Пока в бараний порошок не сотрёшь — толку не добьёшься. Но правило одно — «Правда — хорошо, а неправда лучше!»— Мне кажется, ты просто путаешь человека простого и благородного. Деревенские жители тоже непосредственно предаются чувствам и, как ты говоришь, не имеют лица, а люди благородные и образованные, живущие в городах носят множество масок и поведение их всегда подчинено правилам, без соблюдения которых они не могут ответить даже, кто они такие.
— У сельских тоже есть лицо. Я имел с ними дело. Знаю. У них есть правила, через которые они не могут переступить. Есть и та сдержанность, которую так ценят благородные горожане. Все, кто имеет отведённое место в мире и укрепляет в нём порядок — имеет лицо и правила. Крестьянин держит порядок, а варвар — ломает. Поэтому крестьянин имеет лицо, а варвар — нет. За крестьянином всегда стоит незримая деревня. Судья невидимый. Откуда и правила. Откуда и лицо. Деревня отовсюду смотрит на него строгим взглядом. Я бы сказал, под взглядом строгого угла. И проверяет все его дела и мысли. Даже у раба может быть лицо… Если, конечно, рассмотреть угол под другой точкой… А эти… Эти — варвары. Для них весь мир — добыча. Что-то ухватили, а что-то ещё нет. Вот и вся разница. А люди — есть людишки — препятствие вокруг добычи. Значит, устранить надо. Кого силой, кого хитростью — вот и вся разница.
— Да. Не будь ты прирождённым палачом, быть бы тебе первым советником.
— Не хочу! Лучше уж поэтом…
— Да-а… Если так подумать, то и среди городских жителей немало варваров. Они только приспособились к правилам городской жизни, где каждый должен заниматься делом. А на самом деле, только и думают, как бы чего где урвать, ничем не прибавив ни порядка, ни богатства города. А ведь ты прав, настоящий крестьянин даже яблока с дерева почём зря не сорвёт. А этим — что вода в реке, что деньги в чужом кармане. Что кролика убить, что человека… Однако заскучали что-то наши друзья.
Всё это время шайка напряжённо вслушивалась в философическую беседу, тщетно стараясь понять её смысл, а главное определить, что из всей этой заумной белиберды может практически вытекать для них.
— Ну а вы что скажете? — обратился к ним правитель. Согласны?
— Мы тебя чтим, правитель!
— Прости нас!
— Не держи зла!
— Тут в тюрьме у кого хочешь ум за разум зайдёт…
— Ты прав, — кивнул Тамменмирт к палачу.
Тот улыбнулся, ехидно растянув рот до самых оттопыренных ушей.
Детина, кинувшись к ногам правителя, бормоча невнятные льстивые мерзости, стал угодливо хихикать.
— А ты чего смеёшься? — вдруг серьёзно спросил Фриккел, глядя прямо в глаза мазурику. — Я ведь тебе коленные чашечки вырежу, подцеплю на крюк вниз головой, как свиную тушу, оболью уксусом и — кожаной плёткой отработаю пока не сдохнешь. Но ты ещё успеешь порадоваться, что легко отделался.
Детина онемел. Его толстые губы тряслись от ужаса. Он пытался что-то сказать, но из его рта вырывались одно лишь нечленораздельное блеяние.
— Вот, полюбуйся, правитель, — человек без лица!
Тамменмирт вздохнул.
— А насчёт лошадей — это ты неплохо придумал. У нас такого давно не было.
— Нет! Не надо! Закричал детина, наконец обретя дар речи. — Это ведь не по закону! Ты ведь справедлив. Ты ведь чтишь закон…
— Что скажешь, Фриккел? Как быть с законом?
— Как быть? Ха! Я скажу! Сейчас я скажу самое главное! Самое! Главное! — Палач выдержал театральную паузу.
— Закон! Закон… Закон — ширма для варвара. Высшая справедливость состоит в том, чтобы судить каждого по тому закону, по которому он живёт! Всё остальное — сладкие иллюзии прекраснодушных мечтателей.