Набат
Шрифт:
— Землей пахнет! В нем, брат, вся сила…
2
Пришла Анфиса на собрание раньше всех, уселась в первом ряду. В школьном зале топилась новая голландская печь, но обогревала плохо: когда Анфиса размыкала губы, то изо рта вырывался пар. Однако холода Анфиса не чувствовала: она с нетерпением ждала событий, а в том, что они будут, не сомневалась и поэтому мысленно обращалась к сыну: «Угомонись, не вздумай лезть на рожон…»
На сцену суматошно выбежала комсомольский секретарь, словно за ней гнались,
Люди прибывали. Громко перебрасываясь шутками, занимали последние ряды, прежде чем сесть, гремели стульями. Усевшись, мужики сразу же лезли в карманы за куревом. Ну а бабы, известное дело, зашелушили: семечки всегда при них.
Пришел Лука, занял место рядом с Анфисой — зал от сцены до середины пустой, а ему вот обязательно надо примоститься тут же, — ткнул ее локтем в бок. Но у Анфисы своя неотступная забота: как бы сын не встрял в чужую перебранку. Лука, не оглядываясь, произнес:
— Людей не густо.
Анфиса с трудом удержалась, чтобы не сказать ему: «Да пошел ты отсюда, чего прилип!»
Наконец в зале появился председатель, не поднимаясь на сцену, взглядом из-под бровей обвел станичников, покачал головой.
Анфиса сразу прикинула: собрание срывается. Ничего, пусть понервничает, а потом пора бы знать, какое к нему уважение имеют станичники.
Кто-то нетерпеливо крикнул, правда, не очень твердым голосом:
— Скоро?
Председатель курил у окна, видно, ждал кого-то; потом что-то сказал парторгу, но тот в разговор не вступил.
Докурив сигарету, председатель взошел на сцену, занял место за столом, как раз перед графином с водой, по залу прошел шорох, похоже, с густой кроной заигрывает свежий ветерок, и замер в последних рядах.
Председатель постучал карандашом по графину, призвал к тишине, а что стучать, если и так люди приумолкли в ожидании.
— Ну, чего звенчит? — откликнулся Лука.
И словно его услышали, раздались голоса.
— Не тяни!
— Знаем, зачем позвали!
Председатель не смутился нисколько, одернул полы пиджака, слегка покашлял в кулак.
— Кворума нет, — наконец объявил он. — Начинать-то как?
Обрадовалась его словам Анфиса, посмотрела направо, налево: Джамбот прислонился плечом к стене, и ребята из его звена тут же. Не понравилось матери выражение его лица, того и гляди сорвется сын с места, забеспокоилась, не вздумал ли выворачивать душу перед станичниками? Поговорил бы председателем с глазу на глаз.
— Может, перенесем собрание? — спросил не совсем уверенно председатель.
Анфиса подумала с неудовольствием, что там, где не надо, он крут, а в правом деле поддержки ждет, объявил бы по домам, и все заботы на сегодня долой. Но станичники, оказывается, были другого мнения:
— Чего еще?
— Оформите протокольно.
Нашла Анфиса взглядом парторга, и в тот момент он кивнул, мол, соглашайся, и председатель объявил:
— Общее собрание колхозников считаю открытым. Кто за это?
Проголосовали дружно. Потом комсомольский секретарь бойко перечислила по бумажке фамилии нужных
в президиуме станичников. Многих из названных не оказалось в зале, и стулья на сцене остались пустыми. Поднялся туда и Джамбот, сел сзади всех, но тут же встал и пересел на свободный в первом ряду стул, уперся локтем в колено. Мать одобрила его: «Чего прятаться за чужими спинами? Должен быть у всех на виду».Ну, а то что сын в президиуме, она по-своему оценила: раз начальство усадило его на столь почетное место, значит, не очень обозлены за разговор с председателем, пронесло, а может быть и другое, стараются задобрить сына, чтобы не вздумал выступать.
Председатель уткнулся в свои бумаги и шпарил, будто на скачках норовил обогнать на своей кляче знатных рысаков, но уже через несколько минут в зале стал нарастать шум, похоже каждый желал бы сказать вслух свое, вынести на люди наболевшее, выплеснуть, что на душе. Председатель бросал беспокойно-просящие взгляды на парторга — тот вел собрание, — затем не выдержал, оставил трибуну и постучал карандашом по графину.
Лука потер руки:
— На кого осерчал?
Председатель стучал все сильней, теперь уже по пустому стакану, чтобы звонче было.
— Ишь, засвиристал в свою дудку, — не таясь, произнес Лука.
Станичники повскакали с мест, загрохотали стульями, собрались уходить. Вот тогда-то и поднялся парторг, выбросив вперед руку:
— Товарищи…
Стихло, но не совсем.
— Собрание будем закрывать, или по-другому решаете?
Голос неторопливый, чтобы услышать его, нужна тишина.
— Продолжайте, — обратился он к председателю.
Люди дослушали доклад.
Потом с информацией выступил председатель ревизионной комиссии.
И его время истекло.
— Вопросы будут? — спросил парторг собравшихся.
Задвигался беспокойно Лука, и не успела Анфиса сообразить, что же тот станет сейчас делать, а уж он, привставая, руку тянет к президиуму. Не дождавшись, когда ему разрешат, предложил громко:
— Перейдем к обсуждению! Товарищ председатель до того понятно доложил, что и вопросы ни к чему.
Тишина.
— Ты что, за всех решаешь? — возразил раздраженный председатель, однако тут же согласился. — Пожалуй, верно, чего нам перемалывать время впустую.
И люди запоздало поддержали Луку:
— Факт!
— Говорить будем, известное дело!
— Какие такие вопросы?
Кивнул головой председатель, дал понять, что президиум согласен с их мнением.
— Кто желает первым?
Тишина в зале выжидательная: в самом деле, кто?
— А хотя бы и я!
Анфиса и не сомневалась, что первым начнет именно Лука.
Поднялся он на сцену, прежде чем встать за трибуну, поклонился в пояс станичникам, и ему дружно похлопали, вытащил цветастый платок, утер лоб. Анфиса отметила про себя, уж не шаль ли он прихватил из дома, у дочери их столько…
Посмотрел Лука в зал, как бы желая убедиться, все ли еще сидят на своих местах, не сбежали?
— Станичники, — начал он, — и очередной доклад нашего уважаемого председателя получился округленный, без острых углов, проглядывает в нем коллективный труд, мудрость. Это положительно, хорошо…