На войне. В плену
Шрифт:
Сборы были небольшие. Каждый офицер собрал свои пожитки, заключавшиеся в подушке и одеяле или лишней паре белья и т. п. вещей, купленных в кантине на форту, и мы небольшой группой, сопровождаемые конвоем, двинулись в город Нейссе.
III. Лагерь военнопленных Нейссе (15.IV–1.VIII 1915 г.)
Бараки. Пасха. Русская печать о боях 20-го корпуса. Немецкие манифестации. Побеги. Репрессии. Состав пленных офицеров. Переписка с родными.
Нейссе – небольшой, но благоустроенный город с асфальтированными улицами и площадями, с красивыми домами и большими садами; освещается электричеством; расположен на реке того же названия.
На большой пыльной площади этого города, около артиллерийских каменных казарм, устроен был немцами концентрационный лагерь пленных офицеров.
Эти легкие, дачной постройки, бараки летом от солнца накаливались, так что иногда было трудно дышать, а зимой совершенно не держали тепла. Быть может, немцы построили такие холодные бараки, рассчитывая на скорое окончание войны, но я знаю, что многие пленные офицеры прожили в них от двух до трех лет.
При входе в лагерь небольшое двухэтажное каменное здание – «кантина», где продавались табак, папиросы и очень скверное пиво.
В Великую Субботу, как только мы прибыли в новый лагерь и разместились по баракам, мы сейчас же занялись устройством церкви, чтобы отпраздновать наступающее Светлое Христово Воскресение.
Для Богослужения всех христианских вероисповеданий (в данном случае православного, католического и лютеранского) немцы отвели нам бывший манеж-конюшню.
Нами мобилизованы были все наши художественные, а главное, «столярные» силы. Быстро поставлен был в этом манеже иконостас – ширмы, на которые надели иконы, принесенные нами с третьего форта; устроен алтарь, то есть Престол и Жертвенник и Запрестольный Крест – работы все того же полковника Шебуранова; запрестольный Семисвечник и подсвечники в церкви – работы оружейного мастера Николаева.
Царские Врата изображала голубая завеса из материи с вышитым на ней серебряным крестом.
Работа длилась целый день, и к вечеру храм был готов для празднования самого торжественного «Праздника Праздников» – Святой Пасхи.
С большим трудом удалось мне получить разрешение коменданта на ночное Богослужение. В десять часов вечера церковь-манеж была уже полна народу: собрались все пленные офицеры, не только русские, но и французы, бельгийцы, и англичане; своего храма они еще не успели устроить.
Когда зажгли лампадки и свечи и хор запел «Христос воскресе», святая пасхальная радость на миг затушила тупую боль от сознания, что мы в плену. Четыре пленных полковых священника и хор офицеров совершили внутри храма-манежа крестный ход; немцы не разрешили идти снаружи, хотя вокруг здания манежа были и заборы, и проволока, и часовые.
В лагере Нейссе мы нашли ранее прибывших сюда пленных: французов, англичан, бельгийцев и русских лейб-гвардии Кексгольмского полка офицеров (Второй Самсоновской армии). Завязалось знакомство, а у некоторых из нас и дружба. Товарищи по несчастью, мы делились нашими впечатлениями и рассказали о трагедии Самсоновской армии и нашего 20-го корпуса. Вообще, несчастье сближает людей, а обстановка плена создавала среди нас истинных друзей.
Среди разных рассказов о последних боях 20-го корпуса мне пришлось узнать многое, чего раньше я не знал. Я только теперь услышал о геройских действиях арьергарда 20-го корпуса под командой доблестного начальника штаба нашей 27-й дивизии Генерального штаба полковника Дрейера. Офицеры этого арьергарда, попавшие в плен, рассказывали о многих героических эпизодах боя, когда последние войска 20-го корпуса дорого продавали свою жизнь и свободу.
Рассказы эти так были полны картинами изумительного геройства русской пехоты и артиллерии, что я тогда с некоторым недоверием выслушивал их, но вот теперь, когда источники немецкой и особенно русской военной литературы лежат передо мною (М. П. Каменский. Гибель XX корпуса 8–21 февр. 1915 г., по архивным материалам, собран. об XX корп. в штабе X армии. Госуд. изд-во, Петербург 1921 г.), я упрекаю себя в недоверии к рассказам участников этих боев.
Вот отрывки исследованного уже материала следственной комиссии 1915 года о всех обстоятельствах гибели 20-го корпуса:
«Последние минуты 20-го корпуса достойны того, чтобы перед памятью их безмолвно и благоговейно склонить обнаженные головы.
Военная история сохранила на своих страницах легенду о том, как доблестная гвардия Наполеона в сражении у Ватерлоо – Belle Alliance – славно закончила дни своего существования. Спустя сто лет, в дни царственного могущества техники, этой легенде суждено было вновь зацвесть, чтобы заповедать потомкам погибших в Августовских лесах веру в неувядаемую красоту, в силу и в беззакатное торжество человеческого духа.
Действительно, корпус
умирал, но не сдавался. Знамена закапывали или уносили с собой на груди полотнища, сорванные с древков. Командир корпуса стоял у переправы через реку Волькуши у моста, постоянно возобновляемого, вблизи фольварка Млынек, и ободрял войска. Изредка прокатывалось в ответ ему громовое дружное ура.Под огнем тридцати германских батарей, в котле смерти, не видно было ни поднятых рук с мольбой о пощаде, ни реяния белых платков с выражением согласия на позорную капитуляцию! Взятые в плен в бою 3 февраля у деревни Махарце пленные немцы, в качестве трофеев, тщательно охранялись.
/…/ Батареи, предоставленные самим себе, дорогой ценой продавали свою жизнь. Огонь „на картечь“ косил сотнями в набегавших волнах германской пехоты. Отдельные неприятельские храбрецы доходили, иногда и добегали, до пушек, но, расстреливаемые в упор, взлетали на воздух! Прислуга на батареях таяла, патроны иссякали, парки давно были пусты. В борьбе `a outrance [19] творились легенды.
До двенадцати часов дня артиллерия 20-го корпуса, выделенная в арьергарде, еще была грозой для германцев. Некоторые орудия от перегрева взрывались, ящики пылали, но артиллерия продолжала отстреливаться.
Около часа дня еще дышавшие пушки замолкли навек…
Бой обратился в бойню.
Окруженные со всех сторон войска, распылившись на отдельные группы, искали спасения, отбросив всякую мысль о сдаче. Но кому удавалось прорвать густые цепи германской пехоты, тот позади натыкался на неприятельскую конницу, сторожившую беглецов. Здесь происходили сцены борьбы не на жизнь, а на смерть. Войска корпуса дорого продавали свою жизнь и свободу.
/…/ Сохранились имена многих офицеров и солдат, прорвавших кольцо германского окружения и счастливо завершивших свою «одиссею»: начальник арьергарда полковник Дрейер, старший адъютант штаба 27-й пехотной дивизии капитан Шафалович, командир 108-го пехотного Саратовского полка полковник Белолипецкий, поручик Фищенко, штабс-капитан 27-й артиллерийской бригады Шаповальников, адъютант второго дивизиона 27-й артиллерийской бригады поручик Островский, 113-го Старорусского полка подпоручик Юшкевич, сотник 34-го Донского казачьего полка Быкадоров, Генерального штаба капитан Махров, 29-й артиллерийской бригады младший фейервейкер Рейнгард, 27-й артиллерийской бригады канонир Воробей, 114-го Новоторжковского полка солдаты Давыдов, Панигоров, Котельнич, Чекалаев, Кондратьев, 4-го Сибирского казачьего полка Кучма и многие другие».
19
До предела (ф р.).
Как мы завидовали тем счастливцам, офицерам и солдатам, которым удалось тогда спастись от плена, но ведь это было исключительно трудно! Например, сам начальник арьергарда полковник Дрейер и с ним начальник штаба капитан Махров и четыре солдата спаслись в последний момент боя (когда началось уже буквально «избиение»), бросившись в тыл немцам; здесь они спрятались в глубоком лесу в болоте и просидели, скрываясь от немцев, две недели. Чтобы не умереть с голоду, пристрелили и съели одну верховую лошадь. Когда началось наступление русских от Гродно, вышли к своим!
Последний бой 20-го корпуса, его попытки прорыва германцы считают «святым безумием». Это лучшая похвала врага, называющего, вместе с тем, самый прорыв «героическим подвигом».
Взаимные повествования о честном выполнении нами своего воинского долга воодушевляли нас и поддерживали нашу бодрость духа здесь, в плену, в унижении…
Война продолжалась, и наш плен – тоже.
Мы внимательно следили за событиями на фронте, но немецкие газеты писали только о своих победах, о поражениях же умалчивали. Мы им не верили. Именно тогда немцы начали печатать специально для русских пленных газету на русском языке с ложными политическими и военными сведениями. Нас, офицеров, эта газета, конечно, обмануть не могла; несмотря на бесплатное распространение ее в нашем лагере, почти никто ее не читал, но в солдатских лагерях, где не было никакой литературы, вероятно, она на темную солдатскую массу имела некоторое влияние.
Каждая немецкая победа на фронте отражалась у нас здесь, в городе Нейссе, торжественным колокольным звоном во всех кирхах и костелах города, манифестациями и шествиями с флагами, причем в телеграммах о числе взятых немцами пленных часто без стеснения прибавлялся лишний нуль!
Этот шум, вой и истерические выкрики уличной толпы, нарочно собиравшейся у самого лагеря военнопленных (окна нашего барака выходили на улицу, по которой проходили манифестанты), еще и сейчас живы в моей памяти…