На войне. В плену
Шрифт:
Оставив здесь взводных унтер-офицеров, я сам быстро переправился по дереву через речку и побежал к своим окопам. И что же? Прибежав сюда, я увидал, что горит солома около моего окопа. Пламя было очень большое и далеко освещало всю нашу позицию. Я прежде всего бросился к роте и успел приостановить выход ее из окопов, пока не потушат пожара. Потушили его скоро.
Оказалось, что кто-то из куривших солдат бросил горящую спичку, и вспыхнул огромный стог соломы, только что привезенный для 4-го батальона из хозяйственной части. Солома была свалена возле самого моего окопа… Ветер раздувал пламя, и огонь перескочил в самый мой окоп, и здесь до моего прихода совершенно сгорели: дощатая обшивка окопа, мой соломенный тюфяк, шинель, валенки, книжки донесений, письма и другие бумаги… Единственно, уцелел только
Пожар этот, по счастью, не вызвал со стороны немцев особого внимания и огня.
Как и раньше перед каждым боем, я на этот раз особенно горячо помолился перед дорогим мне, уцелевшим от пожара образком Божией Матери, прося Ее заступления и помощи в предстоящем бою.
В совершенной темноте я и сосед мой, командир 9-й роты штабс-капитан Млодзинский, повели свои роты на новую позицию к реке Виек. В мое распоряжение даны были два пулемета. Осторожно, по два – по три, перебрались обе роты с двумя пулеметами через импровизированный мост. Взводные встретили свои взводы и, соблюдая тишину, солдаты приступили к работе. Быстро выкопали окопы, сначала для стрельбы лежа… Как ни тихо работали люди, однако немцы, вероятно, услышали и скоро открыли по нас в темноте беспорядочный огонь. Пули летели высоко, не задевая нас. Я приказал огня не открывать, и роты продолжали всю ночь потихоньку углублять свои окопы. Немцы скоро замолчали. К рассвету из новых окопов можно было стрелять уже стоя. Но, вырыв эти окопы, мы не успели их замаскировать, и утром свежевырытая земля резко выделялась на фоне белого снега.
Немцы, увидав так близко наши свежие окопы, открыли по нас сначала только ружейный огонь. Наши роты и пулеметы уже были укрыты и бодро и метко отвечали на огонь противника. Скоро, однако, пришлось нам очень туго, когда их артиллерия на таком близком расстоянии (четыреста-пятьсот шагов) стала стрелять по нас гранатами «на удар» и шрапнелью. У нас появилось много убитых и раненых.
Мы недоумевали, почему наша артиллерия молчит, вместо того чтобы своим огнем подготовить наше наступление на Гросс-Гирен? Но, быть может, опять… «общая обстановка», и атака отставлена?!
Как мучительно висеть на виду у противника, чуть ли не у проволочных его заграждений, представляя из себя великолепную для него цель! Число убитых и раненых в моей и соседней, 9-й, роте, увеличивалось. Шестью немецкими снарядами подряд, один за другим (очевидно – «очередь»), по моему окопу (он оказался на перекрестке дорог Есзернинкен – Картенинкен – Гросс-Гирен) сразу убило около меня пять человек моей роты, а мой горнист, бывший рядом со мной плечо в плечо, тяжело ранен в грудь и руку. Я уцелел.
Несмотря на потери, наши две роты держали планомерный огонь, не жалея патронов.
Прибывший ко мне из команды связи унтер-офицер установил телефонную связь со штабом полка, и я узнал, что дальнейшее наступление полка задержано немцами, и сейчас идут упорные бои на разных участках полка за переправу через реку Виек.
Таким образом, на этой стороне речки оказались только мы с штабс-капитаном Млодзинским, то есть две роты с двумя пулеметами. Мне приказано во что бы то ни стало держаться на занятой позиции до перехода через речку соседних рот. Фланги у меня были совершенно не обеспечены, местность здесь была пересеченная кустами и оврагами, и я боялся, чтобы немцы нас не обошли и не отрезали. Действительно, мое опасение скоро стало подтверждаться. Часу в двенадцатом из отдельного окопа у глухой узкой лощины на нашем правом фланге мне донесли, что немецкая цепь направляется ко входу в эту лощину со стороны немцев. Я приказал перенести пулеметное гнездо против этой лощины. Скоро оба наши пулемета открыли там огонь по обходящему противнику. Немцы здесь были нами остановлены, но не отбиты. Они залегли и окопались, очевидно, накапливая здесь свои силы.
Слышно было и вправо, и влево, по сильной артиллерийской канонаде и ружейной трескотне, что бой разгорается. Немецкие батареи не умолкали, наши же стреляли очень редко.
Наконец короткий зимний день превратился в сумерки. Мы так и не дождались продвижения вперед на нашу линию других рот полка! Когда
немного стих огонь, мы получили приказание командира полка «обеим ротам с пулеметами ночью скрытно отойти на старую позицию у Скроблиненской рощи», что мы и исполнили, приведя с собой всех наших раненых и уничтожив за собой мос тик-переправу через реку Виек.Потери моей роты, сравнительно с другими ротами, были небольшие. Я с удовольствием вспоминал, что мне удалось вовремя остановить обходное движение немцев по лощине; наконец, я сам уцелел в этом бою прямо чудом! За все это я в душе благодарил Бога. Видно, Царица Небесная вняла моей (накануне боя) молитве!
Потом я узнал, что и в этом бою опять превышающий нас раз в пять-шесть огонь немецкой артиллерии не дал успешно развиться операции, и Гросс-Гирен остался в руках немцев.
Подошло Рождество Христово. Нудная окопная войне продолжалась. Называю «нудная» не только потому, что изводили нас «чемоданы» и другие немецкие «гостинцы», портившие нам нервы, но и что все мы страдали от недостатка сна и от ночных тревог. Спать спокойно могли только с рассветом, когда уже не ждали неожиданного наступления немцев или вылазки их разведки.
Нудной была здесь окопная война еще и потому, что у нас почти не было здесь смены (то есть резервов); не было возможности офицерам и солдатам не только помыться, но и даже вовремя переменить белье. Насекомые уже мучили нас, особенно солдат, а главное – все мы страдали от холода и грязи: печей у нас не было.
Все мы мечтали о том, когда, наконец, и наш полк попадет в корпусной резерв, где можно будет и помыться, и выспаться.
Пока об этом мечтали, у меня в роте нашелся один расторопный ефрейтор (ефрейторскую лычку получивший за удачную разведку), по своей довоенной профессии – печник. Он через фельдфебеля просил моего разрешения устроить баню в одной немецкой усадьбе, расположенной почти на линии наших окопов, но в лощинке, укрытой от взоров противника. Там оказался водопровод и склад кирпичей для устройства очага. Хотя случайные снаряды и могли попасть в этот дом, но я так обрадовался возможности и роте, и самому помыться, что дал свое разрешение. И вот через два дня баня была готова.
В уютной комнате – бывшей столовой – ефрейтор пристроил к камину очаг для согревания воды в большом котле и в углу устроил «каменку» из булыжников для «поддавания» пару, а полки «кутника» для парения изображал опрокинутый ясеневый буфет, на котором можно было даже лежать! Получилась русская баня на немецкой земле!
Как чудесно мы со штабс-капитаном Л. И. Кирилловым (командир 15-й роты) в этой бане помылись! Как мы смеялись с ним, лежа на опрокинутом буфете-«кутнике»: что будет, если влетит сюда «чемодан»? Куда мы, голые, побежим?! А сам строитель бани в это время «поддавал» нам пару на каменку! Никогда в жизни не мылся я с таким наслаждением, как в этой баньке, почти на самой линии окопов.
Вслед за нами – по одному, по два перемылись почти все офицеры ближайших участков, вся моя рота и даже некоторые офицеры соседнего, 105-го Оренбургского полка. Топили баню по ночам, а мылись рано утром и рано вечером, когда совершенно стихал огонь. Вообще, эта баня была так кстати перед праздником Рождества Христова и оживила однообразие нашей окопной жизни.
Ни немцы, ни мы не предпринимали ничего решительного. Мы знали по телеграммам Верховного главнокомандующего, что сейчас идут сильные бои на Галицийском фронте и во Франции, куда немцы направили главные свои силы, оставив против нас только сильную артиллерию. Вот почему и у нас постепенно сняли отсюда столько частей, и участки для полков еще более удлинились по фронту.
В это время из России прислали рождественские подарки для полка. Как раз в канун Рождества Христова я распределял полученные подарки для своей роты между взводами. Подарки были очень ценные, потому что это были, преимущественно, теплые вещи для солдат, крайне необходимые в холодных окопах: шерстяное белье, вязаные куртки, фуфайки, теплые чулки и перчатки и тому подобные вещи, большею частью домашней ручной работы; прислано было много и табаку, трубок и кисетов, и разных сластей… Среди подарков вложены были трогательные по своей простоте, ласково-милые письма тех матерей, жен, сестер и невест наших воинов, которые прислали эти подарки – их собственная ручная работа!