На виду у всех
Шрифт:
Однажды на одну ночь привезли несколько ляховичских евреев. Попался мне навстречу наш бывший сосед Борух Спровский. Рассказал, что во время расстрела они спрятались в погребе. Вторую половину дома Спровские сдавали квартиранту - сапожнику Куликовскому. Он-то и показал литовцам, где прячутся евреи. Из всей семьи уцелел лишь Борух, накрылся кучей трапья, и его не заметили. Куликовский тут же объявил себя хозяином всего дома, и из награбленного выдал Боруху лишь полушубок.
Еще об одном открытии. Был у нас в гимназии "возьны" (вахтер) верзила со злым лошадиным лицом. Изъяснялся он на малопонятном силезском наречии. Признаться, я его побаивался, чувствовал, что он ненавидит меня. После прихода Советов вахтера повысили, назначив заведовать общежитием. В кругу учеников он рассказывал, что он пролетарий, бывший
Евреи, проходившие на работу мимо центральной площади, рассказали, что под видом партизан повесили несколько привезенных из деревни белорусов. Вешали литовцы.
В тот год на 14 марта выпадал веселый праздник Пурим. В далекие времена царя Ахашвероша коварный царский вельможа Аман добился декрета об истреблении евреев. Однако единственный раз за всю историю галута евреям разрешили защищаться. Они, взявшись за мечи, победили врагов. Но гитлеровцы решили нам показать, что XX век - не древняя история. Накануне праздника я пришел в обеденный перерыв в гетто, благо от гаража это было недалеко. Вдруг по улице забегали люди. По их взволнованным лицам видно было: случилась беда. Оказывается, закрыли ворота в дальнем конце гетто и оттуда уже никого не выпускают. Но недалеко находятся главные ворота, а там еще все по-прежнему. Предъявляю полицейскому "аусвайс" и выхожу из гетто. Отойдя метров на
пятьдесят, оборачиваюсь и вижу: из здания комендантуры выходят немцы с полицаями и закрывают главные ворота. Выпуск евреев из гетто прекращается. В гараже - обычная работа. Если выйти из боковой двери гаража, за пустырем просматривается ближний угол гетто. У ограды уже усилена охрана: полицаи через каждые 10-15 метров. Проходит несколько часов, за оградой гетто людей не видно. Где-то запропастился Перец. Вечереет, в гетто возвращаются колонны рабочих. Я решил туда не идти. Прячусь в легковой машине, стоящей в темном углу. Последним уходит Шеф. Щелчок замка и удаляющиеся шаги. Я прижался к теплой печке и задремал.
Наконец рассветает. У ограды гетто - густая цепь полицаев. За колючей проволокой - темная, неподвижная толпа людей. Из ворот гетто евреи не выходят. Дальше оставаться здесь опасно. Я срываю свои "латы" и бегу в контору. Спускаюсь в подвал. У стены на ящиках сидят евреи нашей группы. Они здесь прячутся со вчерашнего дня. Проходит в тоскливой безвестности час. Но вот по улице проносятся на большой скорости грузовики, и, хотя окошки в подвале на уровне земли, видно, что в крытых брезентом грузовиках полно евреев, а у задних бортов - литовцы. Из машин доносятся отчаянные женские и детские крики. Эти крики разносятся по всему городу. Везут людей на расстрел на виду у всех, на виду у всего города. Это длится час, второй, третий. Одни прохожие смотрят вослед с сочувствием, другие делают вид, будто ничего не замечают, есть и злорадствующие. Движение машин с обреченными на смерть прекратилось в полдень. С окраины города слышны мощные взрывы, рвут мерзлую землю, чтобы засыпать убитых. Появился Перец, он провел ночь на чердаке у Володи Таргонского.
Вечереет, мы возвращаемся в гетто. Там плач и уныние. Лица почернели, с трудом узнаю знакомых. Нет семьи, которую не постигло бы горе утраты родственников. Убили четыре тысячи человек, каждого третьего узника. Вот и устроили нам гитлеровцы веселый праздник Пурим! Они в курсе, и делается это нарочно.
Узнаём подробности. Вчера вечером объявили, что все рабочие должны получить новые "аусвайсы" с перечислением иждивенцев и всей семьей явиться к пяти часам утра на площадь в гетто. Юденрат работал всю ночь, заполняя анкеты, которые должны были стать "картами жизни". Одинокие старики, женщины, а также не поверившие
в чудодейственную силу "аусвайсов" попрятались. Врачи прятали больных и пожилых дома престарелых.К назначенному часу собралась большая толпа, ее я и видел за оградой гетто. Прибыли немцы. Литовцы и полицаи плотным кольцом окружили евреев. Селекцию провел немец из "арбайтсамта" в штатском (гитлеровцы изобрели набор наукоподобных терминов, маскирующих геноцид: акция - массовое убийство мирных жителей; селекция - деление людей на тех, кто подлежит немедленному уничтожению, и тех, кого следует оставить до следующего раза; экстрадиция - отправка людей к месту уничтожения). Налево направляли семьи с детьми и стариками. После окончания селекции начали вывозить оказавшихся в левой группе. В это время белорусские полицаи шныряли по домам в поисках спрятавшихся евреев.
На крыльце юденрата стоял Изаксон со своими сотрудниками. Председатель юденрата всматривался в знакомые лица увозимых на смерть. Рушились его надежды сохранить жизнь всех узников гетто. Сколько пришлось вынести унижений и бессонных ночей! В сторонке, в окружении усиленной охраны, стояли "геттополицаи". Начальник СД, командовавший "парадом", махнул рукой, и их тоже загнали на грузовики. Немец-учетчик крикнул: "Есть четыре тысячи!" (Немцы - народ аккуратный. Все должно соответствовать дневной норме.) Акция закончена, и начальник СД приказал отпустить только что приведенных старушку с ребенком. Однако сверх нормы отправил на смерть Изаксона и его помощницу Мень, которую звали "ди гетто мамэ". Накануне им заявили в СД, что в гетто слишком много нетрудоспособных и поэтому юденрат должен составить списки на четыре тысячи ненужных и с помощью геттополиции собрать и отправить их следующим утром к воротам для экстрадиции. Изаксон отказался выполнить приказ и тем самым подписал себе смертный приговор.
В нашем доме тоже не досчитались многих. Мою родственницу с мужем и детьми отправили "налево". Убили отца и сестер Переца. Уцелели его мать с двумя младшими сестрами. Они вместе с другими нетрудоспособными спрятались в подвале.
Вечером началось выселение из дальнего анклава. Территория гетто сокращалась соответственно сократившемуся числу его жителей (опять немецкая расчетливость). Оттуда шли люди, нагруженные чемоданам и узлами, несли посуду, белье, одежду... Путник! Выезжая из города Барановичи по старой дороге в направлении автострады Минск - Брест, увидишь в котловине между двумя высокими железнодорожными насыпями памятник - скорбная пожилая женщина оплакивает убитых. Это здесь в марте 1942 года немцы и их пособники убили на виду у всех четыре тысячи узников гетто.
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ
Назначили нового председателя юденрата. Он, как и все последующие за ним, оказался серой личностью. Я даже не запомнил их фамилий.
Немцы заверяли, что больше расстрелов не будет. Необходимо лишь вести себя примерно, выполнять все предписания и старательно работать. Однако эти предписания становились все жестче. Евреи уже не имели права самостоятельно ходить к месту работы даже при наличии "аусвайса". В крайнем случае при отсутствии конвоя они могли передвигаться по городу в сопровождении нееврея, работающего на том же предприятии.
Оттепель. Евреи возвращаются с работы. В сгустившихся сумерках плотная людская масса месит грязь в узких переходах гетто. Теперь уже все равны: бывшие богатые и бывшие бедняки, бывшие коммунисты, бундовцы и бейтаристы. Сейчас они осознали, что судьба у всех одна и решается она где-то в кабинетах немецкого начальства. Вспоминается картинка из прошлогодней немецкой газеты, где богато одетая еврейская парочка не обращает внимания на умирающего соплеменника. У нас, в отличие от Варшавского гетто, где о массовых расстрелах, вероятно, и не слышали, первая акция всех уравняла.
Оптимисты нашего гетто считают, что больше расстрелов не будет. Ведь тысячи евреев работают на предприятиях города. Если нас не станет, рассуждают они, то жизнь в городе будет парализована. Неужели немцы будут поступать себе во вред?
Однако в гетто еще остались дети и старики, поэтому расстрел может повториться. Сразу же, когда земля оттаяла, начали строить всевозможные тайники, которые послужили бы убежищем в случае повторной акции. Окрестили эти хитроумные сооружения польским словом "схрон".