Чтение онлайн

Метров на тридцать ниже меня опускался Медведев. Его раскачивало, как на качелях, и он тянул стропы то справа, то слева, пытаясь погасить раскачку. Это ему удалось не без труда.

– Андре-ей!
– заорал я что есть силы.
– Ура!
– И, сорвав меховой шлем, закрутил его над головой, не в силах сдержать охватившее меня радостное возбуждение.

Медведев в ответ замахал рукой, а потом, указав пальцем на запасной парашют, крикнул: "Запасной открывай!" Но я уже вспомнил о "запаске" и в точном соответствии с инструкцией свел ноги, подогнул их под себя и, придерживая левой рукой клапаны ранца, выдернул кольцо. Клапаны, щелкнув резинками, раскрылись, обнажив кипу

алого шелка. Я быстро пропустил ладонь между ранцем и куполом, сжав его, затем напрягся и что есть силы отбросил от себя в сторону. Но купол, "не поймав" ветер, свалился вниз и повис бесформенной тряпкой. Чтобы он быстрее раскрылся, пришлось вытащить стропы из ранца и рывками натягивать их на себя. Средство помогло. Неожиданный порыв ветра подхватил полотнище. Оно затрепетало, наполнилось воздухом и вдруг раскрылось гигантским трепещущим маком на бледно-голубом фоне арктического неба.

До "земли" оставалось не более сотни метров. Меня несло прямо на торосы, в которые упиралось великолепное ровное поле, над которым я пролетал. Даже сверху, издалека, торосы имели довольно грозный вид. Это был огромный, тянувшийся на километры высокий вал перемолотого льда.

Я понимал, что мне несдобровать, если я угожу в этот хаос из ледяных обломков. Чтобы перелететь через них, надо во что бы то ни стало замедлить спуск. Услужливая память подсказала ответ: уменьшить угол развала между главным и запасным парашютами. Ухватившись за внутренние, свободные концы "запаски" обеими руками, я что есть силы потянул их на себя, стараясь как можно ближе свести купола. Напрягая последние силы, я с трудом удерживал парашюты в таком положении. Скорость снижения немного замедлилась, но это уже не могло мне помочь. Гряда торосов, ощетинившись голубыми ребрами глыб, уже понеслась навстречу. Я весь напрягся, сжал ступни, вынес ноги вперед, приготовившись встретить первый удар. "Лишь бы только ноги не застряли между льдинами", - промелькнула мысль...

Сильный порыв ветра, подхватив меня, как перышко, перенес через ледяное месиво. Чиркнув подошвами унтов по гребню, я шлепнулся в центр небольшой площадки и по шею провалился в сугроб. Купола сразу "погасли" и легли на снег яркими цветными пятнами. Мягкий снег залепил лицо, набился за воротник куртки, в рукава, за голенища унтов. Выбравшись из сугроба, тяжело дыша, отряхивая комья прилипшего снега, я попытался расстегнуть карабин грудной перемычки, но тугая пружина не поддавалась усилиям задеревеневших пальцев. Оставив бесплодные попытки, я лег на спину, раскинул широко руки и закрыл глаза.

Только сейчас я вдруг осознал, в каком страшном напряжении находился все эти часы. Сейчас наступила разрядка. Я смотрел в бесконечную глубину блекло-голубого северного неба. Ватные облака, клубясь, рисовали живые картины. Мягко пригревало солнце. Я закрыл глаза. Меня охватило блаженное безразличие. Обострившимся слухом я улавливал шорохи, потрескивания. Неподалеку возился с парашютом Медведев. Я слышал, как он пробирается ко мне, увязая в глубоком снегу.

– Вставай, лежебока! Кончай прохлаждаться!
– услышал я над головой голос Петровича.
– Радикулит наживешь.

– Так это же будет особый, полюсный, - сказал я, неторопливо поднимаясь на ноги.

Вдруг Медведев схватил меня в охапку, и мы, как расшалившиеся школьники, начали тискать друг друга, крича что-то несуразное, пока не повалились, обессиленные, на снег.

– Все, Андрей, кончай! Надо делом заняться.

Я вытащил из-под куртки фотоаппарат и, несмотря на воркотню и чертыхание Медведева, заставил его достать парашюты из сумки, снова надеть на себя подвесную систему и распустить

купол по снегу. Щелкнув десяток кадров и на всякий случай всякий раз меняя выдержку, я передал аппарат Медведеву и застыл перед объективом старенького "ФЭДа".

Увлекшись фотографированием, мы на некоторое время забыли, где находимся и что наше "ателье" расположено в центре Ледовитого океана. Об этом нам напомнили зловещий треск льда и зашевелившиеся глыбы торосов. Не теряя времени, взвалив сумки с парашютами на спину, мы вскарабкались на гребень вала. Картина, открывшаяся нашим глазам, была великолепной. Бескрайнее, гладкое, как стол, ледяное поле, присыпанное снежком, и на его белом фоне зеленый самолет с медведем на фюзеляже, замедляющий свой бег.

Когда мы спустились вниз, я поставил друг на друга три плоские ледяные плитки, накрыл их белым вафельным полотенцем, достал из сумки небольшую плоскую флягу, две мензурки для приема лекарств, плитку шоколада и пачку галет.

– Прошу к столу, уважаемый Андрей Петрович!

Медведев повернулся и даже крякнул от удовольствия.

– Ну, доктор, молоток! Я уже и надежду потерял. Решил, что так и останемся без праздничного банкета. Однако закуску на всякий случай припас, - сказал Медведев, протягивая большую свежую луковицу.

Мы наполнили мензурки. С праздником! С Победой! С полюсом! Мы крепко обнялись. Это было 9 мая 1949 года.

ПОЛЯРНАЯ МАРКИЗА

Все хорошо, прекрасная маркиза,

Дела идут, и жизнь легка.

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка.

Французская песенка

Список имущества для дрейфующей станции "Северный полюс-3" рождался в муках. Б. В. Вайнбаум - "хозяйственный бог" высокоширотной воздушной экспедиции "Север-5" - сражался за каждый килограмм груза. Он то хватался за голову, то вскакивал со стула и, яростно жестикулируя, взывал к совести и разуму начальника дрейфующей станции А. Ф. Трешникова.

– Ну зачем вам пятьдесят килограммов кастрюль? Вы что, ресторан собираетесь на дрейфующей станции открывать?

– Хорошо, оставим сорок, - невозмутимо соглашался Трешников.

– А четверо нарт зачем? Больше трех не дам.

– Согласен.

– Что это вы, Алексей Федорович, сегодня такой покладистый? подозрительно осведомился Вайнбаум.

Трешников загадочно ухмыльнулся...

– А это что такое? Пианино?! Убил, совершенно убил! Двести пятьдесят килограммов, да это...
– Вайнбаум задохнулся от возмущения.
– Только через мой труп!

– Ну, пианино. Ну, двести пятьдесят килограммов. Да ты себе только представь, Борис Владимирович: вокруг вечные льды, торосы голубеют, трещит мороз, а доктор берет аккорд... и белые медведи рыдают от восторга!

– Пусть себе рыдают, но пианино у вас не будет!

– Ладно, договоримся так: эти двести пятьдесят килограммов компенсирую за счет других грузов.

Процесс "компенсации" шел долго и трудно, но наконец "высокие договаривающиеся стороны" пришли к соглашению. Теперь очередь была за начальником Главсевморпути (ГУСМП) В. Ф. Бурхановым: он утверждал списки.

На прием к Бурханову отправился Вайнбаум в сопровождении нашей верной помощницы и доброжелательницы секретаря начальника ГУСМП Л. Н. Ольхиной. Бурханов разложил на громадном столе кипу принесенных бумаг и погрузился в чтение.

– Трос гидрологический - пятьсот килограммов, кровати - семьдесят килограммов, пельмени... Так, так... Палатки Шапошникова - десять штук...

Вдруг он замолчал, вопросительно подняв глаза на Вайнбаума.

– Ну, Борис Владимирович! Это вы хватили! Пианино! Чья это "гениальная" идея?