Чтение онлайн

— Не остается ли тут у тебя в Петербурге зазноба, которая будет скучать?

— Нет, — ответил Гаранович. — Была у меня знакомая прачка, но мы с ней поссорились.

— Поедешь на родину, так не забудь, что служишь в гвардии. Береги честь мундира! — покровительственно пожелал Мансуров. — Между прочим, если будут спрашивать тебя дома о том, как решается вопрос с землей, то говори, как я вам разъяснял.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — ответил Гаранович послушно. — Я буду говорить землякам, что нужны власть и порядок и бунтовать грех.

— Ну то-то же! Поезжай с богом!

Гаранович

не знал, что Мансуров в последнее время стал часто заходить к нему в ротный цейхгауз неспроста. На следствии ротный показал, что он посылал Гарановича с каким-нибудь поручением, а сам тем временем обшаривал карманы его одежды, висевшей на стене, — искал, нет ли в них чего-либо подозрительного. Когда Гаранович готовился к поездке домой, Мансуров ухитрился осмотреть его сундук и ящики письменного стола. Но ничего, кроме обычных служебных документов и личных писем, не нашел. Просмотрев отчеты и расчеты, капитан убедился лишь в том, что Гаранович хорошо исполняет свои служебные обязанности.

По приказанию генерала Гадона Мансуров встретился в охранном отделении с подполковником Модлем и справился, что дала слежка за Гарановичем. Модль сказал:

— Ваш командир полка напрасно беспокоится. У нас нет никаких данных о том, что Гаранович революционер.

Со второй половины октября 1905 года я стал посещать собрания рабочих в клубе Карла Маркса на Васильевском острове. Но он по требованию полиции вскоре был закрыт.

Несколько позже у Балтийского завода я познакомился с рабочим по кличке «Взводный». Подлинную фамилию его не знаю. У него на руках после 9 января остались шрамы от казачьей шашки. С иронией и болью, хмуря густые брови, «Взводный» говорил мне:

— Ну вот, теперь мы ученые. Больше не пойдем к царю просить милости, а будем требовать свое с оружием в руках.

У «Взводного» жил родственник, восемнадцатилетний юноша. Он часто приходил ко мне в ротную канцелярию, передавал прокламации. И сам разбрасывал их в казарме, на дорожках, у бани, у помоек. Идет солдат по своим делам, подберет листок и прежде, чем передать начальству, полюбопытствует: что же в нем написано?

Юношу я частенько угощал солдатским ужином. Этот паренек плохо говорил — у него был физический недостаток. Куда он потом делся, я так и не знаю.

Однажды мне удалось побывать на занятиях в одном из политических кружков. Мне там дали брошюру под названием «Долой социал-демократов!». Но заглавие не соответствовало содержанию. В действительности, как меня предупредили, в ней излагались некоторые программные вопросы социал-демократической партии.

Несколько дней спустя, поздно вечером, когда солдаты уже спали, я сидел в ротной канцелярии за столом и при свете лампы читал брошюру. Неожиданно ко мне зашел подпоручик Есаулов.

Я сунул книжку под лежащий на столе отчет. Есаулов, видимо, заметил это. Он подошел ко мне вплотную и скривил губы в усмешке.

— Чем занимаешься в столь поздний час? — спросил он и поднял исписанные мною листки. — Так-с, читаем, значит? Просвещение дело полезное. Гм… любопытно. «Долой социал-демократов»… Надо посмотреть. Где ты это взял?

— Купил у разносчика книжек, — ответил я.

Есаулов недоверчиво посмотрел

на меня и положил брошюру себе в карман.

На другой день меня и фельдфебеля Афанасьева Мансуров позвал в квартиру капитана Михайлова, находившуюся в нашем здании. Очевидно, он не хотел пока случившееся предавать огласке.

— Где ты взял эту штуку? — спросил Мансуров, побледнев от гнева.

Я повторил, что купил на улице, так как заинтересовался названием.

— Это же революционная пропаганда! Кому-нибудь давал читать?

— Никак нет, ваше высокоблагородие!

— А сам всю прочитал?

— Только начал.

— Врешь, по глазам вижу! Заразился смутьянским духом! А этот писака, — капитан потряс брошюрой, — просто жрать хочет, вот и несет всякую чепуху. Таким книжкам не место в роте! Что у нас, своей библиотеки нет? Или газет не выписываем? Зачем же читать эти бредни?

Мансуров начал выдергивать листы и рвать их в клочья.

— Смотри, Басин, если еще раз замечу, — пеняй на себя. Разве худо тебе писарем?

Я пообещал, что впредь ничего подобного делать не буду. Теперь приходилось быть особенно осторожным.

Осенью 1905 и зимой 1906 года внешне в полку все обстояло спокойно. Но так только казалось. В действительности в сознании солдат происходило брожение, зрело недовольство порядками в стране, высокомерным обращением офицеров, запретом открыто высказывать волновавшие нас мысли.

В своем Манифесте от 17 октября 1905 года царь провозгласил свободу слова. Но на самом деле никакой свободы не было. К тому же «дарованные» права даже формально не распространялись на армию. За каждое вольное высказывание нас сурово одергивали.

И вот настало время, когда накопившееся в душах солдат возмущение начало пробиваться наружу в самых различных формах.

В январе 1906 года в 1-м батальоне произошла нашумевшая тогда в части история с пшенной кашей. Ее слишком часто давали нам на ужин. Она была жидка, невкусна, плохо заправлена и давно всем надоела. Однажды наша рота, придя на ужин, взялась было за ложки, но, заглянув в бачки, многие тут же отодвинули их.

— Опять кашица!

— Она, треклятая!..

Кое-кто все-таки стал есть. Остальные же не притрагивались к пище. В столовой слышались недовольные возгласы, шум. Когда подразделение ушло, на столах против обыкновения осталось большое число полных бачков.

В 1-й и 3-й ротах опостылевшую кашицу кто-то расплескал по ступенькам лестниц.

Узнав о случившемся, капитан Мансуров пришел в казарму.

Встав против выстроившихся солдат, он спросил:

— Значит, гвардейская каша вам не нравится?

С левого фланга донеслось:

— Да, поприелась, заменить бы чем…

Мансуров метнул злой взгляд в сторону говорившего:

— Солдатам положено есть, что дают! Понятно? Предупреждаю, чтобы больше таких фокусов не было!

Капитан Мансуров доложил об инциденте командиру полка. На следующий день генерал-майор Гадон собрал ротных.

Как мы потом узнали, он приказал им раскладку не менять, ту же еду готовить в те же дни.

С этим офицеры и разошлись. Но вопреки этому решению меню все же изменилось: кашу начали готовить только раз в неделю и стали сдабривать салом.