Мы начинаем в конце
Шрифт:
Ладно, пусть их. Дачесс выбралась во двор, обошла дом и через окно залезла в спальню. Удостоверилась, что дверь заперта изнутри. Сняла шорты, поцеловала брата в темечко, раздвинула занавески и устроилась в изножье Робиновой кровати. Пока в доме этот громила, она не позволит себе уснуть.
7
– Расскажи про девочку, – попросил Винсент.
Они с Уоком сидели на задней скамье в церкви. В окно виднелся угол кладбища и дальше – океан. Стёкла были пыльные, и пейзаж тоже казался несвежим. Сначала сходили на могилку Сисси. Уок дал Винсенту побыть
– У Дачесс детства нет, да толком и не было.
Уок полагал, что осведомлен лучше остальных.
– А Робин?
– О нем заботится Дачесс. Делает то, что должна бы делать ее мать.
– Про отца известно?
Уок глядел на ряды скамей. Их красили в белый цвет, а каменный пол прикрыть забыли. Теперь он усеян мелкими каплями. Уок поднял взгляд, оценил высоту сводчатого потолка, детали арок. Церковь дышит красотой – недаром же ее постоянно фотографируют курортники, а по воскресеньям на скамьях нет свободных мест.
– В обоих случаях – ничего серьезного. У Стар были отношения, свидания; в некий период она возвращалась домой только под утро – я видел.
– Путь стыда.
– Нет, стыда как раз не было. Ты ведь знаешь Стар – когда она чего стыдилась?
– Не знаю я ее. Похоже, не знал и раньше.
– Да ладно. Она прежняя девчонка. Та, что была твоей парой на выпускном – ну после девятого класса.
– Я писал Хэлу. Ее отцу.
– Он тебе отвечал?
– Да.
Минут десять прошло в молчании. Уок мучился вопросами, на которые не желал знать ответов. Отец Стар известен суровым нравом. В Монтане у него ранчо, многие акры земли. В Кейп-Хейвен не ездит – боль слишком сильна. Внучку и внука никогда не видел.
– Сначала он посоветовал мне покончить самоубийством.
Уок вперил взгляд в стену. Фреска: сонм святых, суд, прощение.
– Я бы послушался, да он передумал. Решил, что смерть – это слишком легко. Прислал мне фотографию… – Винсент сглотнул. – Фотографию Сисси.
Солнечный луч ощупью подобрался к кафедре, остро высветил грань. Уок закрыл глаза.
– Ты в город уже выходил?
– Это чужой город.
– Освоишься.
– Надо будет заглянуть к Дженнингсу. Купить краску. Вроде теперь Эрни владеет магазином?
– Тебя это смущает? Я поговорю с ним.
В ту ночь Эрни вместе со всеми участвовал в поисках. Был первым, кто заметил поднятую руку Уока. Первым, кто бросился к нему. При виде мертвой девочки Эрни попятился, согнулся пополам, и его вырвало.
Со скамьи они поднялись одновременно. Вышли на воздух. Дорожка к обрыву заросла травой, памятники покосились. Внизу, в двухстах футах от Винсента и Уока, неистовствовал прибой.
Превозмогая головокружение, Уок заговорил:
– Я часто думаю про нашу четверку. Смотрю на местных ребят, на Дачесс и Робина – а вижу нас с тобой, Марту и Стар. Она знаешь что на днях сказала? Что на пятнадцать себя ощущает. Нам надо держаться вместе – мне, тебе и Стар. Может, мы всё вернем. Ну почти. Раньше было проще, раньше было…
– Послушай, Уок. Тебе, я смотрю, много чего мерещится насчет прошлого; ты, наверное, навоображал всякого… Так вот: я теперь другой человек.
– Почему ты после смерти матери
отказывался от свиданий со мной?Винсент все глядел вниз, на скалы и пену. Будто не слышал.
– Он мне писал. В смысле, Хэл. Каждый год. В день рождения Сисси.
– Тебе не следовало…
– Иногда письма были короткие. Типа, вот, ей бы сегодня исполнилось… Будто я без него не помню. А иногда – страниц по десять. Не одна брань, не думай. В нем – в старом Рэдли – что-то тоже менялось; он мне внушал, что делать, убеждал, чтобы я к людям не лез, не тянул за собой на дно.
Вон оно что. Уоку-то казалось, Винсентом движет инстинкт самосохранения… Теперь Винсент объяснил. Теперь понятно.
– Если исправить не можешь, если такого наворотил, что…
Они увидели траулер, «Путь Солнца». Уок знал и посудину, и команду. Синяя краска по ржавым бортам, обтекаемость линий, проволока и сталь. Идет без грохота и волну не поднимает, если не считать белых «усов» по обе стороны корпуса.
– Случается то, что должно случиться. На все свой резон, а болтовней ничего не изменишь.
Уоку хотелось знать, как Винсент провел эти тридцать лет, но шрамы на его запястьях предостерегали: не спрашивай, было еще хуже, чем тебе представляется.
На обратном пути молчали. Винсент норовил пройти переулками, глядел строго под ноги, ни разу головы не поднял.
– Стар… Она… она много с кем крутила?
Уок пожал плечами. Намек на ревность? Нет, пожалуй, только послышалось.
Винсент свернул на Сансет-роуд, дальше побрел один. Уок смотрел ему вслед, думал: вот сейчас придет – и будет латать свой старый пустой дом…
После ланча Уок поехал в клинику «Ванкур-Хилл».
В лифте поднялся на четвертый этаж, сел на кушетку в приемной, пролистал глянцевый архитектурный журнал. Особняки в минималистском стиле, естественный свет и белизна не опошленных деталями поверхностей – квадрат стекла на квадрат оштукатуренной стены, ни намека на устаревшую плавность, ни единой извилины – впрочем, как и в мозгах счастливых собственников. Уок втянул голову в плечи, стараясь скрыть лицо от соседки, хотя она, совсем молодая, так же, как и он, страдала от предательства собственного тела, так же, как и он, не понимала, за что ей это.
Услыхав свою фамилию, Уок вскочил и бодро прошагал к кабинету – никаких внешних признаков, никто не догадается, что считаные часы назад его мучила боль почти невыносимая.
– Таблетки не помогают, – сказал он, усевшись перед врачом.
Безликий кабинет. Единственный намек, что прием ведется живым человеком, а именно доктором Кендрик – это фотография в рамке; да и та развернута от пациента.
– Снова рука беспокоит, мистер Уокер?
– Не только рука. Все тело. Утром по полчаса в кучку собираюсь, чтобы с постели встать.
– Но в других аспектах у вас ведь нет ухудшений? Вы по-прежнему легко ходите, можете улыбаться?
Против воли Уок улыбнулся. Доктор Кендрик улыбнулась в ответ.
– Пока только руки и плечи немеют, но ясно ведь, что скоро начнутся проблемы с ходьбой, мимикой и прочим.
– И вы до сих пор никому не говорили?
– Они всё спишут на алкоголь.
– А у вас проблем с алкоголем, конечно, нет?
– При моей работе злоупотребление спиртным невозможно.
– Вы ведь понимаете, что сообщить придется.