Мы карелы
Шрифт:
Маланиэ посмотрела в угол, где прежде висела икона, но своего боженьки она не увидела. В углу висела какая-то почерневшая доска, украшенная потемневшей жестью. На шестке на потухших углях лежал обрывок обгорелой бумаги — все, что осталось от охранной грамоты Васселея. Маланиэ вытащила из-за иконы вторую бумагу и спрятала ее на груди.
— Родненький мой…
Впервые ей нечего было делать в своем доме. Сходить за водой? Воды еще полкадушки. За дровами? Дрова тоже есть. Приготовить обед? Но для кого? Маланиэ никогда не знала усталости, заботясь о своей семье, принимая гостей… Но сейчас ей не о ком было заботиться, а заботиться о самой себе вдруг не смогла. У нее едва хватило сил подняться на печь. Единственной надеждой, единственным желанием ее было, чтобы успел приехать
В избе становилось все холоднее. Надо было бы слезть с печи, наложить дров в камелек, развести огонь. Но камни еще хранили в себе остатки тепла, и не было сил двинуться с места. В избе стало темно, но Маланиэ не слезла, чтобы зажечь лучину. Она накрылась шубой, стало теплее. На груди, под сорочкой, лежала бумажка Рийко. Маланиэ показалось, что бумажка греет ее… И это уже была не бумажка. Это был маленький Рийко. Он лежит у нее на груди, такой тепленький, маленький, что-то лепечет и кусает материнскую грудь своими первыми зубками. Укусит и смотрит лукавыми глазенками, не больно ли матери. Нет, матери это не больно… И Маланиэ подтягивает шубу повыше, чтобы ее маленькому не стало холодно, чтобы не застудить его… А самой ей очень хочется спать. И она засыпает.
Онтиппа тогда еще был жив. Он ехал домой.
В Ухте его сани нагрузили какими-то ящиками и велели вместе с обозом беженцев ехать в Финляндию. Вокруг царила суматоха. Бандиты метались из дома в дом, матерились, кричали… Человек, приказавший Онтиппе ехать к границе, куда-то пропал. Онтиппа выехал на берег озера, остановил лошадь за чьей-то баней и стал наблюдать. Увидев, что его не хватились, он выгрузил ящики из саней и, дождавшись темноты, выехал на зимник, который вел домой. Смерзшиеся комья снега, вылетая из-под копыт бегущей лошадки, барабанили по днищу саней. Когда загремели выстрелы и вокруг засвистели пули, Онтиппе не пришло в голову, что надо лечь в сани. Наоборот, он приподнялся и начал нахлестывать лошадь. Потом он упал навзничь в сани. Лошадь неслась, хотя ее уже никто не подгонял.
Головной отряд колонны Маркке остановил лошадь. Мертвого Онтиппу бандиты сбросили с саней и, забросав наспех снегом, оставили у дороги. Лошадь они повернули обратно. Невестки и внучата старого Онтиппы проехали мимо его тела, не зная, что у дороги, чуть засыпанный снегом, лежит их дедушка, сделавший для них так много добра.
Прошел день, другой. Окна дома старого Онтиппы заросли льдом, на крыльце намело большой сугроб.
В избушке, прилепившейся к склону скалы, напротив дома Онтиппы, горел слабый огонек, но Маланиэ его уже не видела. В избушке жила Окахвиэ, которой удалось спрятаться от белых и остаться дома. В деревне уцелело еще несколько изб. В трех из них жили люди. Остались в деревне лишь четыре старухи и один глухой старик. Они думали, что Маланиэ уехала со своими.
Прошло еще несколько дней. Окахвиэ решила заглянуть в дом Онтиппы. У нее было какое-то смутное предчувствие, что Маланиэ не уехала. Она встала на лыжи и пошла к дому Онтиппы. Двор был завален снегом. Расчистив крыльцо, Окахвиэ вошла в избушку. Навстречу ей пулей выскочила тощая кошка.
В этот вечер в доме Онтиппы опять горел в камельке огонь. В избе собралось все население деревни — четыре старухи и один глухой старик. На повети дома они нашли два приготовленных загодя гроба. В гроб поменьше положили Маланиэ, гроб побольше, сделанный Онтиппой для самого себя, остался еще на повети…
ПРИМЕШЬ ЛИ МЕНЯ, ЗЕМЛЯ КАРЕЛЬСКАЯ?
Был сильный мороз, и с озера дул такой ледяной ветер, что то и дело приходилось растирать уши и нос, чтобы не обморозиться.
Командиром группы, состоявшей из пяти человек, назначили единственного в группе финна, капрала Пааволу. Отделение расположилось в самой маленькой деревне, в избушке, которая была, по-видимому, и самой
чистой и самой теплой.Обороной Коккосалми руководил бывший прапорщик царской армии карел Янне Лиэху. Карелы выполняли его приказы, но финны часто пропускали его команды мимо ушей. Паавола, оставив отделение на позициях, предпочитал сидеть в теплой избе. Васселею же он поручил проследить, чтобы солдаты отсидели положенное время в окопах.
В морозном воздухе чувствовалось не только ледяное дыхание ветра. В Кестеньге, в пятнадцати верстах от Коккосалми, находились красные. Они сделали две попытки овладеть деревней, но были отбиты и отошли. Наступило затишье. Красные в Кестеньге, видимо, ждали подкреплений. Когда к ним подойдут свежие силы, они, конечно, не станут медлить. В Коккосалми также прибывало пополнение. Позиции у белых были выгодные.
Сама деревня расположена на высоком мысе, с которого местность во все стороны хорошо просматривается. С севера по западной окраине проходит узкий пролив, который, обогнув деревню, затем поворачивает на юг. Противоположный берег пролива открытый, безлесный, болотистый. С восточной стороны деревню защищает довольно высокая гряда, пересекающая почти весь перешеек.
— Жарковато нам придется на этом морозе, — сказал Васселей Кириле.
Паавола любил поговорить о политике, и когда, сменившись, отделение собралось в избе, он начинал разглагольствовать:
— Ничего, ребята. Пусть нам и придется туговато, но мы все равно устоим. Дело в том, что мы защищаем дорогу, по которой ваши бабы и ваши ребятишки уходят от красных. Да, вот нам и приходится спасать ваших жен и детишек, чтобы их большевики не перебили. А когда из Финляндии подойдут еще подкрепления, глядишь, воевать будет просторнее.
В таком духе высшее командование велело Пааволе просвещать солдат. Пааволу не интересовало, верили ему солдаты или нет. Он сказал, что было приказано сказать, и после этого считал себя вправе поделиться собственными соображениями.
— Да, а из войны-то получился пшик. А виновато финское правительство. Все было бы по-другому, если бы у господ отняли власть и передали ее народу, тем, кто обрабатывает землю и понимает толк в ней. Конечно, Финляндия теперь свободная страна, но свободы у нас было бы еще больше, если бы господа не вставляли палки в колеса. Вот и в восемнадцатом… Не успели мы разделаться даже со всеми своими коммунистами и отправить их на тот свет, как президент вздумал объявить амнистию и испортил все дело. Какая ж это, свобода? А теперь что делает правительство? Мы кровь проливаем, а господа в Хельсинки с русскими дипломатами кофе попивают да друг другу ноты пишут. Вот если бы власть у нас, у крестьян, была, не так бы шли дела…
Карелы молча слушали его разглагольствования. Кто-то сладко похрапывал.
Капрал, разумеется, понимал настроение своих подчиненных и порой утешал их:
— Не падайте духом, у нас в Финляндии места и вам хватит. Наш брат, финский крестьянин, кормил и русского царя и своих господ кормит. Не даст он и вам от голода помереть. Последним куском с вами поделится. От вас что требуется? Вести себя послушно, работать и учиться воевать, чтобы в следующий раз не ударить лицом в грязь. Такие дела.
Оставшись наедине с Васселеем, Паавола был откровеннее:
— Видишь ли, меня сунули в эту мясорубку, будто карела какого. Ребята Антти Исотало устроились на самой границе в таких местах, где можно спать спокойно, ни один выстрел не грохнет, а если и загрохочет, то эти парни быстро смоются за границу… А меня, понимаешь, человека, у которого на двоих с братом двести гектаров земли, послали погибать за каких-то карельских старух. Правильно это, а? Что за демократия! Я-то знаю, почему Таккинен сунул меня сюда, в это пекло. Он хочет, чтобы я загнулся. Я, видишь ли, знаю кое-что такое о нем, что… А я вот возьму и назло ему не загнусь, а останусь в живых и расскажу про все его штучки. Хитрый он, черт! Он по-русски чешет, как русский, а делает вид, будто ни бельмеса не смыслит. Парней Антти Исотало он приказал кормить в три горла, а меня на голодном пайке держит… Я-то при чем, если оказался в вашей компании. Сам он небось сюда не сунулся.