Музыка Океании
Шрифт:
Всё разрушилось в первый день после конца отсчёта. Настал конец всему: мечтам, планам, лету, надежде, их любви и её детству. Вестания не помнила ничего лёгкого и светлого после того, как начался конец света. Лишь монотонную пустоту. Родители Эллина и он сам переехали в Харибду в первые дни этой новой роковой эпохи. В день их разлуки не было ни поцелуев, ни слёз, ни клятв в вечной любви, как не осталось в мире больше ни тепла, ни горечи, ни вечности. Они просто пожелали друг другу удачи, оба слишком хорошо понимая, что ни одна удача им уже не сможет помочь.
Вестания помнила, что это и был первый день, когда она серьёзно задумалась о спирали. Она ещё не рисовала её тогда снова и снова, даже на полях школьной тетради. Она просто представила эти ровные плавные дуги, постепенно сужающиеся в крошечную точку, они несли в себе столько неподвластной истины, что заставляли её сердце трепетать.
Потом, пока она ещё ходила в школу, она рисовала
До двенадцати лет ей казалось, что всё ещё впереди, а поиск своего места в мире зачастую занимает у людей полжизни. Потом она стала бояться этой пустоты, и одновременно с этим великое ничто сомкнуло свои воды над её головой. Она ожесточилась против реальности, которая пугала её, замкнувшись в своём сознании, в своём мировоззрении, без друзей и не желая иметь их, потому что не хотела и не могла ни с кем поделиться своими странными путаными мыслями, ибо слишком сильно боялась быть непонятой.
А потом Вестания шагнула в подростковый возраст, и этот опасный фундамент, который она выстроила в двенадцать лет, стал основой для очень непростого переходного возраста. И пусть её одиночество всё же сошло на нет — Вестания познакомилась с Тефией, такой же отрешённой и отчаянной, как и она сама, её новая подруга не могла помочь ей всплыть, выбраться из этой безнадёжной пустоты. Она лишь поспособствовала тому, что обида и слабость сменились цинизмом и гневом, с которыми пришла и сила. Вестания поддалась Тефии и вскоре поняла, что меняется. Не в лучшую сторону, но меняется. Чтобы построить новый дом, нужно сначала снести старый. Чтобы создать шедевр на бумаге, сначала срубаются многовековые деревья. Лишь из хаоса приходит порядок. Счастье не бывает без страданий, как и радуга без дождя. Они вдвоём с Тефией сбегали из дома, иногда проводя всю ночь, скитаясь по старым развалинам на Краю. Они выпивали и курили, когда удавалось найти деньги на алкоголь и сигареты. Они общались со своими сверстниками, теми, кто разделял это стремление сломать свою старую сущность, и они презирали тех, кто не понимал или был против такого желания.
Она отдавала себе отчёт и в том, что ни одно воспоминание о сестре никогда не приносило ей светлой радости. Она не помнила их совместных игр. Самой сильной эмоцией, которую Теренея пробуждала в Вестании, было раздражение, но по большей части — равнодушие. Она читала где-то давно в какой-то книге, что дети, рождённые слишком рано, вырастают самостоятельно, во-вторых же родители вкладывают всё своё свободное время и оставшиеся силы. Она прекрасно сознавала эту мысль, но отказывалась добровольно с ней смиряться. Осадок из прошлых обид, чёрная зависть по отношению к Теренее, маминой любимице, они всегда вызывали в Вестании гнев. Она помнила, как на стенах их крошечной кухни стали появляться детские рисунки сестры. Сначала совсем примитивные: хаотичные формы и линии, потом квадратные домики с солнышком в уголке листа, затем различные звери и птицы, потом и более замысловатые картинки. Теренея любила рисовать, она рисовала много, пусть и очень по-детски. Вестания привыкла думать, что у сестры не было настоящего таланта, да она и сама не хотела заниматься рисованием всерьёз. Тем не менее мама никогда не украшала стены рисунками старшей сестры. Возможно, что их было немного, Вестанию никогда не занимали детские игры, она всегда была слишком серьёзной и задумчивой, хотя так и не нашла занятия, что пришлось бы ей по душе. Ей хотелось вложить свои силы и усидчивость во что-то, но девочка не видела своего очевидного преимущества ни в спортивных играх, ни в творчестве, ни в рукоделии, ни в танцах, ни в музыке… ни в чём.
В школе, даже в младших классах, Вестания всегда была серой мышкой. Она слишком стеснялась поднять руку, если знала ответ, и, как назло, учителя спрашивали её всякий раз, когда тема была ей непонятна. Повзрослев, она и вовсе перестала прикладывать усилия к учёбе, опять же потому что не видела смысла заниматься тем, что у неё не получалось. До той поры, пока она не замкнулась в себе, она могла просить помощи у мамы. Не только по учёбе и школьным проблемам, Вестания хотела разобраться в самой себе и понять, что с ней не так, почему, в отличие от остальных детей, её сверстников, она не переживает счастливое беззаботное детство, а лишь дрейфует в ледяном море. Она была убеждена, что с её сознанием и её внутренним миром
что-то не то, то ли какая-то деталь в механизме сломалась, то ли её недоставало. Но даже мать не слушала её, и тогда Вестания перестала спрашивать.Конечно, Алкиона не хотела просто так закрыть глаза на проблемы дочери, у неё было несколько причин, чтобы не верить девочке или чтобы не принимать её слова всерьёз. Во-первых, детям не чуждо придумывать себе различные болезни. Они не знают, что такое настоящая боль и настоящее сумасшествие, дети любят приумножать и приукрашивать, поэтому во дворах можно услышать каждый день фразы вроде: «Он сломал мне руку!», «Я чуть не умер вчера, когда упал с велосипеда», «Он сумасшедший!», «Я вижу мертвецов», «Я умею разговаривать с животными»… Во-вторых, ни одна мать не признает, что с её ребёнком «что-то не то», если нет видимых причин, а в случае с Вестанией, ничего такого не было, она ничем не отличалась от остальных детей, она не была ни умнее, ни глупее них, с ней не происходило никаких происшествий, она не падала в обмороки, не страдала бессонницей, ей не снились кошмары, она даже не придумывала себе воображаемых друзей. Одним словом, Вестания была здорова. Да, может, она плохо училась, может, у неё не было друзей, она не ладила с сестрой, была задумчивой и серьёзной, но это нормальные вещи, не плохие, пусть и не самые хорошие. К тому же развод родителей не мог не повлиять на состояние девочек, особенно старшей. Мать считала, что так её дочь проходит через потрясение. Она пыталась ей помочь, но не соглашалась принимать различные глупости о том, что с девочкой «что-то не так».
Но только сама Вестания слишком хорошо знала, что она права. Она была потеряна, без ориентира, без цели, что-то не подпускало её к простой жизни, упорно держало на расстоянии. И чем старше она становилась, тем упорнее она пыталась найти причину. Но хуже всего был отец. Потому что она не помнила его, а была уже достаточно взрослой, чтобы запомнить.
Воспоминания Вестании начинались с восьми лет. И сколько она ни пыталась, она не могла заглянуть глубже, словно что-то инородное не давало ей этого сделать.
Скользя за изгибами спирали, погружаясь всё дальше в своё детство, как штопор входит в пробку бутылки, она снова и снова переживала свою жизнь, пыталась вспомнить самые незначительные мелочи. Вестания никогда больше ни в чем не замечала у себя проблем с памятью, но не могла найти причину, почему она не помнит ничего раньше того возраста, на котором память обрывалась.
«Раз-два…»
Детская площадка. И она одна на ней. Нет, там были ещё другие дети, но она почему-то одна, мамы нет рядом, никого из взрослых. И она сидит на качелях и раскачивается, всё продолжает раскачиваться, затем вдруг решает спуститься, но не тормозит ногами по песку. Просто ждёт, когда качели сами остановятся. Почему она одна? Её не отпускали сюда в восемь лет, она это знала точно. Единственная детская площадка, что была в их районе, находилась за парком, далеко, примерно в получасе ходьбы от дома. И уже темнело. И она была одна. Что происходило?
«Раз-два…»
Пустота. Как она ни старалась, у Вестании не получалось углубиться ещё. Там ничего не было, но что-то произошло с ней в тот вечер на детской площадке. Она знала точно. Что-то изменилось, пока она сидела на этих качелях. Только что? Спираль заканчивалась там. «Раз-два…» Вестания пыталась изо всех сил давить на её тугие изгибы, пыталась уплыть по дугам ещё глубже, но тщетно, спираль сужалась и завершалась замкнутым кругом, как та девятка в школьной тетради, и тогда её начинала пугать эта закольцованность. Как будто она не сможет выбраться обратно на спираль и всплыть назад в настоящее.
— Вестания!
— Что тебе? — всё разом пропало. Спираль потускнела. Она всё ещё лежала на койке в их камере. В тюрьме! Теренея стояла напротив и испуганно переводила глаза с сестры на спираль, начерченную побелкой.
— Нас зовут, нужно выйти из камеры.
Глава XIII. Гелиос
522 день после конца отсчёта
Кабинет Гектора насквозь пропах ароматом сигар. Сколько Аластор помнил эту комнату, с того первого дня, как его забрали из тюрьмы, до настоящего момента, она оставалась неизменной, а между тем прошло уже около двадцати лет. Тёмные стены с деревянными панелями, паркетный пол и огромный письменный стол, покрытый бесконечными царапинами. Он помнил, как подписывал здесь договор. Перьевая ручка тоже лежала на своём месте. Изменился только сам Гектор, особенно сильно изменился за последние два года. Кажется, хуже всего он стал выглядеть после смерти Минотавра. Волосы совсем поседели, сам он растолстел, под глазами теперь всегда ютились чёрные синяки, высокий лоб, плавно перетекавший в залысину, был исполосован морщинами. Не изменилось лишь его выражение лица. Глава «Скиеса» никогда не выглядел раздражённым или печальным, даже если и был таковым. Уголки губ всегда приподняты немного вверх, брови всегда ровные, взгляд уверенный.